Легенда седьмой планеты

      Только колокол оповестил о перерыве, как коридоры Академии сразу же заполнились гулом голосов.       Кейт сидела за столом в пустом кабинете — маленькая привилегия, которую Амелия выдала Джиму после того, как он в сотый раз пожаловался на шумных соседей в общежитии и в который раз ворвался в её кабинет, чтобы посидеть в тишине, готовясь к зачётам. Адмирал тогда бросила ему ключ со словами: «Хватит уже маячить под моей дверью, но если я узнаю, что там вечеринки или ещё какое непотребство…» — и не договорила, однако Джим и так всё понял по её взгляду. Теперь это место стало их с Кейт — не по его воле, конечно. Это, как всегда, вышло совершенно случайно. Так же случайно, как они вообще вечно оказывались рядом. Просто так повелось. И когда Кейт впервые застала Джима в кабинете, а он вместо того, чтобы выгнать, просто кивнул на свободный стул — всё как-то сложилось само собой.       Ключ всегда лежал на одном месте — на подоконнике под горшком с чахлым цветком, который никто не поливал. Джим притащил его ещё в первую неделю — заявил, что без зелени тоскливо. Кабинет, правда, находился в самом конце коридора, куда даже уборщицы заглядывали редко, окно выходило в стену, и солнца тут не бывало от слова «совсем». Поэтому он поставил горшок сразу у входа — ближе к свету из коридора. Цветок, впрочем, его энтузиазма не разделял и с каждым днём всё печальнее клонил пожелтевшие листья к пыльному подоконнику. Кейт иногда ловила себя на мысли, что надо бы плеснуть в него воды — хотя бы из вежливости, — но каждый раз решала, что это не её ответственность. Джим тоже забывал, а когда вспоминал — переливал, но цветок пока выживал. Наверное, всем назло.       Сегодняшняя вторая пара была свободна, её перенесли на следующую неделю без объяснений. В последнее время это случалось гораздо чаще: то лекция отменялась, то практику переносили, то преподаватель вообще не появлялся, и вместо занятий курсанты болтались по коридорам.       Преподаватели ходили мрачнее тучи. Даже те, кто обычно любил пошутить или рассказать какую-нибудь весёлую историю из жизни, теперь хмуро кивали на вопросы и исчезали в закрытых кабинетах. В учительской то и дело собирались на совещания, откуда доносились напряжённые голоса, а в коридорах, стоило только прислушаться, всплывали обрывки фраз: «…ещё одно судно…», «…обломков не найдено…».       Кейт давно перестала обращать внимание на слухи — в Академии их всегда было полно, одни нелепее других. Пропавшие корабли? Вечно что-то пропадает — грузы, суда, сами курсанты после особенно бурных выходных. Яркий пример — друг Джима, Дейк Солар: какие только истории от него не наслушались преподаватели за прогулы. Её дело — учиться, сдавать зачёты и не влипать в истории, и пока у неё это отлично получалось.       Невольно всплыло в памяти, как быстро преподаватели отводят взгляды, когда кто-то из курсантов подходит слишком близко. Как замолкают при появлении студентов, делая вид, что обсуждали расписание или погоду. Студенты перешёптывались, строили теории, но официально никто об этом не говорил — никаких объявлений и объяснений. Только эта давящая тишина, от которой хотелось спрятаться.       Кейт тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли, и уткнулась в планшет, пытаясь сосредоточиться на отчёте. Не её это дело. Строчки прыгали перед глазами, но она заставила себя читать. Разбираться во всём этом будут другие: капитаны, Совет, те, кому за это платят. А её задача — получить диплом и не подвести отца.       От планшета Кейт оторвала распахнувшаяся с грохотом дверь; петли жалобно скрипнули, ударившись о стену. Только вспомни о человеке, и он тут как тут.       — Хоккинс! — Дейк влетел в кабинет весь растрёпанный и запыхавшийся. Его волосы торчали в разные стороны, рубашка наполовину выбилась из-за пояса, а на щеке отпечатался след от подушки. — Хоккинс, ты здесь? Мне срочно нужен твой…       Он замер, увидев вместо Джима Кейт. Та сидела, откинувшись на спинку стула, и смотрела на него с таким выражением, будто перед ней стоял таракан, решивший прочитать лекцию по этикету.       — Оу, Кейт, — Дейк ничуть не смутился, только перевёл дыхание, — привет. А где Джим?       Кейт медленно и очень выразительно подняла бровь, всем видом показывая своё отношение к ввалившемуся в кабинет Дейку. Он не любил тихие места, но где найти друга — знал всегда.       — Солар, шутишь, что ли? — спросила она тем самым тоном, которым обычно спрашивают: «Ты вообще соображаешь, что несёшь?». — Я похожа на его няньку? Откуда мне знать, где он.       — Ну, — Дейк беззаботно махнул рукой и, не дожидаясь приглашения, занял стул напротив, — вы же всегда вместе тусуетесь. А если не вместе, как погляжу, то по очереди цветок убиваете. Как он ещё живым остаётся.       Кейт покосилась на чахлое растение, виднеющееся за неприкрытой дверью, которое уже месяц висело между жизнью и смертью.       — Понятия не имею, может, он кактус в душе. И мы не «тусуемся», — Кейт уткнулась обратно в планшет, давая понять, что разговор окончен.       — Ну да, конечно. Мне так-то без разницы, что у вас там, — Дейк, впрочем, намёков никогда не понимал, однако это не помешало ему кивнуть с таким видом, будто он действительно всё понял. — Ладно, тогда мне нужна ты.       — В каком смысле?       — Мне нужны конспекты, — Дейк подался вперёд, и на его лице появилось выражение предельной искренности. — Я проспал пару лекций, не сожалею, конечно, но теперь вообще не вдупляю. Выручай.       Кейт отложила планшет и сложила руки на груди.       — Ты врываешься в кабинет, рушишь тишину, а теперь хочешь, чтобы я дала тебе списать?       — Ну да, — Дейк развёл руками, даже не пытаясь оправдываться. — А что такого? Дай глянуть одним глазком, я быстро.       — Ты вообще соображаешь, что несёшь?       — Обычно нет, — радостно сообщил он. — Считаю, что в этом моя прелесть. Ну правда, выручи. Я потом отработаю. Хочешь, в столовой за тебя очередь занимать буду? Или печенье из инженерного таскать? Там оно самое вкусное! — Дейк задумался, подбирая самое ценное, что мог предложить. — А хочешь, я в честь тебя планету назову? Будет где-нибудь висеть и называться «Кейт».       Кейт смотрела на него и не могла понять — он издевается или правда такой дурак. Судя по глазам — правда.       — Ты идиот.       — Знаю, — Дейк расплылся в улыбке. — Но ты же поможешь идиоту?       Кейт вздохнула. Так тяжело, как вздыхают люди, которые только что поняли: спорить бесполезно и проще сдаться. Весь воздух из лёгких вышел вместе с остатками терпения, а этот придурок напротив продолжал сидеть, даже не думая убираться, и смотрел на неё щенячьим взглядом.       — Если я дам тебе конспекты, ты отстанешь?       — Как отстану? — Дейк даже обиделся. — Я же обещал планету. Забыла? Мы будем связаны, пока ты её не получишь.       — Мне не нужна планета.       — А что нужно?       Кейт снова тяжело вздохнула, даже как-то обречённо. Она откинулась на спинку стула, и старые пружины жалобно скрипнули. За окном, выходящим в стену, по-прежнему ничего не происходило.       — Чтобы ты закрыл рот и дал мне спокойно дочитать.       — И всё? — Дейк прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на разочарование. — Легко.       Перемена заканчивалась. Дейк действительно замолчал, но всё так же продолжал сидеть, подперев щёку рукой, и рассматривать Кейт с тем же дурацким выражением, пока она сбрасывает ему все электронные файлы.       — А, чёрт! — он театрально хлопнул себя по лбу. — Пересдача! Я же совсем забыл о ней!       Дейк вскочил так резко, что стул качнулся и едва не опрокинулся.       — Спасибо, Кейт! Ты лучшая! — выпалил он на ходу, уже разворачиваясь к двери. — С меня планета.       — Избавь меня уже, наконец, от своего присутствия.       Дверь за ним захлопнулась, и кабинет погрузился в тишину. Кейт прислушалась — шаги Дейка быстро затихли в конце коридора. Читать уже не хотелось, вместо этого она вдруг поднялась и вышла в коридор. Чахлый цветок всё так же печально клонил пожелтевшие листья к подоконнику, а земля в горшке потрескалась и отошла от стенок.       — Это твоя забота, Хоккинс, — пробормотала она.       Цветок, разумеется, не ответил, но смотрел на неё своими увядающими листьями с таким укором, будто это она была виновата, что он засыхает.       Кейт вздохнула. Присела на корточки, нащупала за батареей бутылку с водой и осторожно полила. Земля жадно впитывала каждую каплю, будто цветок пил и не мог напиться.       — Ты попал не в лучшую компанию. Надеюсь, в душе ты всё-таки кактус.       ***       Только что здесь кипела жизнь — десятки курсантов спешили по своим делам, гремели сумками, перекрикивались через головы, смеялись, спорили, обсуждали лекции и строили планы на вечер. В конце коридора девушка с рыжими косичками хохотала так заразительно, что невольно хотелось улыбнуться. Она липла к каждому курсанту, нашёптывая что-то на ушко, а после терялась в толпе. Шум стоял такой, что закладывало уши, а в следующее мгновение всё стихло.       Курсанты растворились на лестничных проёмах, утекли в аудитории, рассосались по углам. Только эхо шагов ещё висело под высокими сводами, медленно затухая. Тишина обрушилась внезапно, будто кто-то выключил звук.       Аполлинария замешкалась ровно на секунду. Застегнула сумку, поправила лямку, подняла взгляд — и поняла, что осталась одна.       Почти одна.       Амелия Допплер стояла в трёх шагах, прислонившись плечом к каменному выступу у окна. Да так спокойно, будто специально ждала, когда схлынет толпа и можно будет спокойно поговорить. Солнце било ей в спину, делая фигуру почти силуэтом, выхватывая из тени только резкие линии плеч и жёсткий изгиб губ. Но холодные, цепкие кошачьи глаза Аполлинария видела отчётливо. Такие глаза не спрячешь в тени.       В груди кольнуло. Это точно был не страх — к нему её приучили с детства, и с ним она умела справляться. Это было что-то другое. Предчувствие?       Руслана и Виктория ушли вперёд; Аполлинария сама виновата — обещала, что догонит. Кивнула им, улыбнулась уголками губ: «Идите, я сейчас», — но так и не догнала. Замешкалась из-за пустяка, такого с ней никогда не случалось — теряет хватку? И вот теперь стоит под прицелом адмиральского взгляда, и сердце колотится где-то в горле, хотя лицо её, она знает, спокойно. Оно всегда спокойно. Этому учили дольше и жёстче, чем обращаться с оружием.       — Прайс.       Голос прозвучал негромко, но в опустевшем коридоре разнёсся отчётливо. Аполлинария обернулась. Адмирал стояла в двух шагах, скрестив руки на груди, и оценивающе смотрела на неё в упор. Так смотрят на оружие, которое может выстрелить в любой момент.       — Мэм? — получилось слишком механически, отточено — привычка, вбитая годами тренировок. А спина слишком ровная для семнадцатилетней девушки, которую застали врасплох в пустом коридоре.       — Я наблюдаю за тобой, — Амелия говорила тихо, почти доверительно, но от этого становилось только тревожнее. — Прошёл почти месяц с твоего появления. Смотришь, слушаешь, впитываешь — совсем как губка. Ничем не отличаешься от других. Но что ты ищешь здесь, девочка?       — Я… учусь, — осторожно ответила Аполлинария, надеясь, что это не прозвучало слишком жалко. Но получилось именно жалко — она почувствовала это по тому, как дрогнул собственный голос, и мысленно выругалась.       Адмирал сделала шаг вперёд, выходя из света, и теперь её лицо стало видно отчётливее — каждый излом, каждый волосок.       — Учишься, — Амелия невесело усмехнулась, а её пальцы, лежащие на сгибе локтя, чуть дрогнули. — Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Не студентку и точно не девочку, которая просто хочет знать больше.       Аполлинария молчала, только пальцы сильнее сжали лямку сумки.       — Я не…       — Не ври, — оборвала она. — Хотя бы сейчас не ври. Директор дал тебе убежище, — продолжила Амелия, делая шаг ближе. Теперь между ними было не больше полутора метров — расстояние удара. Аполлинария отметила это краем сознания, но заставила себя не двигаться. — Сказал: «Она под моей ответственностью». Я с ним спорила. Я всегда спорю, когда он принимает идиотские решения.       — Вы считаете, что я здесь ошибка? — голос Аполлинарии дрогнул.       — Я считаю, — Амелия наклонила голову. В каждом её движении — глубокая, выжженная усталость, которая бывает только у людей, видевших слишком много смертей и несущих на своих плечах имя каждого павшего, — что рано или поздно за тобой придут, и тогда ты станешь проблемой для всех, кто рядом с тобой. Поэтому — да, считаю, что принять тебя было самым идиотским решением.       Аполлинария смотрела на Амелию в упор, пока её тёплые янтарные глаза медленно превращались в лёд.       — Это угроза? — спросила она со звенящей в голосе сталью. Той самой, из которой делают лучшие во всём космосе клинки.       — Я хочу, чтобы ты понимала, — Амелия не отступала. — Здесь, в Академии, другие правила: здесь не стреляют в спину, не травят конкурентов, не режут глотки за место под солнцем. И если ты принесёшь сюда свои семейные привычки — ты сломаешь не только себя, но и тех, кто рядом с тобой.       Аполлинария хотела сказать: «Я не такая». Хотела сказать, что рядом с ними учится быть собой, что впервые в жизни ей не надо притворяться, не надо ждать приказа. Что Руслана и Виктория — это первое настоящее в её жизни, и она ни за что не позволит тени отца упасть на них. Что здесь, в этой дурацкой Академии, с этими дурацкими девчонками, которые вечно спорят о ерунде и смеются слишком громко, она впервые почувствовала, что такое жить. Просто жить.       Но слова застряли в горле.       Потому что это было правдой — и одновременно чудовищной, невыносимой ложью. Всё, что она сейчас делает, — продолжает врать и притворяться. Выдаёт себя за другого человека, которым не является. За обычную девчонку, которая хоть на мгновение может позволить себе расслабиться, забыться, не думать о том, какой из проходов ближе и сколько шагов до выхода.       Краем сознания Аполлинария всегда отмечала, кто вошёл в столовую, кто сел за соседний столик, не приближается ли опасность. Она всё ещё просыпалась по ночам и слушала тишину, потому что для неё это было так же естественно, как дышать. Замирала, прислушиваясь к шагам за дверью. Определяла по дыханию, спит ли Руслана или снова мучается бессонницей.       Аполлинария всё ещё считала расстояние от кровати до двери — выходило ровно тринадцать шагов. От верхней полки, где она спит, если спускаться осторожно, чтобы не скрипеть — получалось семнадцать. При выходе в коридор — три поворота до аварийного выхода, четыре — до лестницы. Она не могла это контролировать — это просто происходило само.       Она всё ещё замечала все выходы из любой комнаты.       В столовой — три: главный, служебный и через кухню. В библиотеке — четыре, можно учесть и окна, но они слишком узкие. В аудиториях чаще всего два вместе с широкими окнами.       Аполлинария не знала, как быть «просто», ведь её этому не учили.       — Значит, это угроза, — повторила Аполлинария. Её голос сквозил пустотой. Странно, но внутри этой пустоты что-то болезненно сжалось — будто она предавала саму себя.       — Предупреждение, — поправила Амелия.       Она промолчала, глядя в сторону, за окно, где один из курсантов беззаботно прогуливал пару, а потом вдруг перевела взгляд обратно — и он стал другим.       — Ты замечаешь больше, чем другие, — вдруг сказала Амелия. — Я видела, как ты смотришь на людей, их руки, тени и выходы. Даже сейчас успела всё просчитать.       Аполлинария молчала, её сердце стучало где-то в горле.       — Таких, как ты, — мало. В обычное время вы пугаете нормальных людей, но времена перестают быть обычными, — Адмирал сделала паузу, словно взвешивая последующие слова. — То, что происходит за стенами Академии, рано или поздно достучится и сюда. Возможно, быстрее, чем проблемой станешь уже ты.       — К чему вы клоните?       — Ты — инструмент. Самый лучший инструмент, который когда-либо делали. Вопрос в том, в чьих руках ты окажешься, когда придёт время.       Адмирал развернулась, собираясь уходить, и Аполлинария вдруг поймала себя на том, что не хочет, чтобы Амелия уходила. В чужих словах была правда — та самая, от которой она пыталась сбежать в эту Академию, в эту новую жизнь, в тёплые объятия подруг.       — Я не хочу быть инструментом, — вырвалось почти шёпотом.       Амелия остановилась, но так и не обернулась. Замерла на мгновение — и Аполлинария вдруг поняла, что та тоже не знает, что ответить. Что её слова задели что-то, чего адмирал не ждала.       — Тогда научись быть чем-то другим, пока есть время. Воспользуйся подаренным шансом и отплати.       Разговор с Прайс оставил неприятный осадок — не потому, что она сказала что-то не то, а потому, что сказала слишком много. То, что не следовало говорить той, кто не разобрался в себе.       Амелия остановилась у окна, глядя, как в стекле отражается её собственное лицо — усталое, с глазами, которые видели слишком много смертей. Она не должна была приходить, обещала ведь себе, но всё равно пришла. Свернула в коридор наперекор всему и твердила, что только подождёт, посмотрит, но девочка так кстати остановилась, когда схлынула толпа, будто не подойти стало невозможным. Амелия не знала, зачем ей это, но понимала, что если сейчас уйдёт — не простит себе.       «Инструмент» — это прозвучало грубо, но, тем не менее, правдиво. Амелия не любила врать ни другим, ни себе. Аполлинария была лучшим инструментом, который когда-либо выходил из мастерской Прайсов, а потому вопрос заключался лишь в том, можно ли перековать инструмент в нечто иное и есть ли на это время.       Ноги гудели — день только начался, но уже выдался длиннее обычного. Впрочем, последние недели все дни были длиннее обычного.       Амелия пересекла внутренний двор и свернула в боковую галерею с портретами, ведущую к административному крылу. И тут же замерла.       На ступеньках сидел Дейк Солар, свесив длинные ноги и откинувшись назад, опираясь на локти, с видом человека, у которого сегодня не было ни одной пары. Волосы — вечно растрёпанные, будто он только что вставал с кровати, — падали на лоб, пальцы лениво барабанили по каменной ступени, пока он не мог оторвать взгляд от проплывающих мимо облаков. Рядом с ним, экраном вниз, валялся планшет.       Дейк дёрнулся так, словно его окликнули с того света, едва не скатился со ступеньки и задел локтем планшет, отчего тот жалобно стукнул о камень. Он схватил его и вскочил, принимая вертикальное положение, пытаясь изобразить если не дисциплину, то хотя бы человеческий облик. Привычная улыбка уже расползалась на лице — ею он прикрывался перед преподавателями, комендантом и всеми, кто спрашивал, почему он не там, где должен быть.       — Адмирал! — он приложил руку к виску. — День добрый! Погода, правда, замечательная? Я вот решил…       — Удиви меня и в этот раз, Солар. Допускаю мысль, что это становится традицией.       — …осмыслить своё существование и почувствовать себя частью этого прекрасного мира.       Амелия, не поверив ни слову, только лишь вскинула бровь.       — Ладно, — вздохнул он, понурив плечи, — прогулял. Но у меня очень-очень уважительная причина, Адмирал! Я ищу Джима.       — И ты решил искать его на ступенях административного крыла? Боюсь спросить, как твои успехи.       Дейк виновато улыбнулся, но с места не сдвинулся. Солнце скользнуло по его лицу, высветив на щеке царапину — то ли от ветки, то ли от собственной неловкости. Рубашка выбилась из-под ремня, рукава по-разному закатаны, и весь он был какой-то нездешний, словно выпал из привычного ритма Академии и теперь пытался существовать в каком-то своём замедленном времени.       — Мне иногда кажется, что я тут единственный, кто ещё не понял, зачем находится в этих стенах. Будто бы всё это — не моё.       — Тогда что твоё? — спросила она вдруг.       Он задумался. Серьёзно, без обычной своей дурашливости — так, как не думал, наверное, давно. И этот бестолковый мальчишка уже не казался ей таким простым.       — Не знаю, но обязательно найду.       С конца коридора, из-за массивной двери кабинета директора, донеслись приглушённые отзвуки разговора. Амелия дёрнула ухом, незаметно прислушиваясь: «…тринадцатое судно за два месяца. Совет в панике. Если так пойдёт дальше, торговые пути встанут. Я перепроверил всё, что можно перепроверить…» — однако дальше она не расслышала, её отвлёк Дейк. Он и до этого пытался оправдаться, но теперь обращался только к ней, с целью, вероятно, перевести тему.       — Признайтесь, вы за мной следите. Каждый раз находите.       Амелия смотрела на парня долгим взглядом, уголок её рта чуть дрогнул — не улыбка, но что-то близкое. Дейк выдержал её взгляд ровно три секунды — и весь его былой энтузиазм сник.       — Солар, если бы я за тобой следила, ты бы об этом не узнал. И уж точно не сидел бы сейчас на ступеньках, — Дейк уже открыл рот, собираясь возразить, но его перебили: — Ты слишком часто оказываешься там, где тебя быть не должно. Живо на пару.       — Но я…       — Быстро, — повторила она, чуть повысив голос.       Дейк кивнул, сунул планшет под мышку и двинулся к выходу из галереи, обернулся разве что на мгновение, чтобы бросить короткое: «Спасибо, адмирал». Амелия не ответила. Она уже шла в сторону кабинета директора. У дверей задержалась лишь на секунду, прислушиваясь к голосам. Их было два — директор Вэйл и её муж, доктор Делберт Допплер.       Амелия толкнула дверь, не став дожидаться приглашения. Вэйл сидел в своём кресле, откинувшись на спинку. Пальцы его были сцеплены на столе, старые, узловатые, с въевшейся в кожу чёрной смазкой — следы давних лет, когда он сам выводил корабли в эфир. Лицо его было в тени, но Амелия знала эту позу — и ничего хорошего она не сулила. На стене висела старая фотография — первый выпуск Академии, ещё до того, как Вэйл стал директором. Рядом стоял её супруг — высокий, чуть сутулый, с вечно растрёпанными волосами и очками, сползшими на кончик носа.       Окна кабинета были затемнены, а единственным источником света служила голографическая карта, развёрнутая над столом. Она мерцала холодным голубоватым свечением, отбрасывая длинные тени на лица. Линии маршрутов, точки пропавших кораблей, сектора, где ещё недавно кипела жизнь, а теперь зияла пустота.       — Тринадцать, — сказала Амелия, проходя к креслу. — Я слышала.       — Тринадцать за два месяца, — устало уточнил Вэйл, откидываясь на спинку стула. — Три торговых маршрута полностью парализованы, торговцы боятся выходить на них. Ещё два под угрозой.       — Кому-то известны данные по маршрутам, — Делберт подошёл ближе к карте, словно хотел найти в ней все ответы. Точки пропавших кораблей горели алым — тринадцать штук, разбросанных по пространству. Амелия смотрела на них и думала о том, сколько семей уже не дождутся своих. — И тому, что перевозят корабли. Не пропало ни одного судна с военным эскортом, только торговые. Что они ищут?       — Пираты или утечка, — коротко сказала Амелия. — А может, и то и другое. Пусть ищут крысу среди своих — в Совете и в портах.       — Ты же знаешь, они и пальцем не пошевелят, — невесело хмыкнул Вэйл. — Совет считает, что если поймали трёх мелких взяточников, контрабандиста-неудачника и двух идиотов, которые торговали поддельными пропусками, то смело могут отчитаться о раскрытии, разойтись по кабинетам и сделать вид, что проблема решена. Им нужны виноватые, а что на самом деле происходит и почему всё больше пропадает кораблей — это уже не их головная боль.       Амелия молчала, пока Делберт поправил очки и вздохнул.       — Так всегда, — тихо сказал он. — Сначала закрывают глаза, потом закрывают уши, а когда остаётся только закрыть дверь и сделать вид, что никого нет внутри, — оказывается, что за дверью уже действительно никого и не осталось. Они сбросили всю ответственность на академию.       — Как на академию? — Амелия резко повернулась к мужу, кажется, впервые растерявшись. — У нас нет и намёка на бывалый флот. Совет забрал всё, что только мог: суда, инструкторов, опытных навигаторов. Все, кто хоть что-то умеет, по их милости уже давно на границах. В наших стенах ещё совсем зелёные курсанты, учебные катера и три старых судна, которые еле держатся в эфире. И это всё, чем мы располагаем, всё, что осталось от академии, которая когда-то выпускала лучших из лучших. Как мы должны…       — Именно, — перебил Вэйл, и в его голосе прозвучала горечь. — У нас есть курсанты.       — Поэтому ты хочешь послать детей, — внутри Амелии всё сжалось, но голос остался ровным.       — Поэтому Совет хочет послать детей, — поправил Вэйл, но каждое последующее слово давалось ему с трудом, — под видом учебной практики, чтобы не привлекать внимания. Никто не заподозрит неладное в группе курсантов, которые просто набираются опыта. Осмотрятся, соберут данные, если повезёт — выяснят, что происходит.       — Практики, — повторила с сарказмом Амелия. — Отправлять детей в сектор, где пропадают корабли, — это теперь называется практикой?       Она вскочила с кресла, прошлась по кабинету, замерла у карты. Тринадцать алых точек всё так же горели на голографической панели.       — Ты вообще видел, что творится на парах? Половина из них не знает, как зайти на посадку в штатном режиме, а другая не может отличить левый галс от правого. Руслана Ряйн вообще в прошлом месяце в доки врезалась, — с отчаянием вспомнила Амелия. — В доки, Вэйл! Она влетела в них на полной скорости, а потом заявила, что это был тактический манёвр. И этих курсантов Совет хочет отправить туда, где пропадают корабли?       — Она хотя бы жива, — заметил Делберт. — И катер тоже.       — Ты серьёзно? — Амелия с возмущением повернулась к супругу. — Теперь этого достаточно, чтобы отправить детей в сектор, где пропадают корабли с опытными экипажами?       Она замолчала, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина — тяжёлая, давящая, как перед грозой, — было слышно, как где-то за стеной гудит вентиляция. На старой фотографии, висевшей на стене, молодые лица улыбались надежде, которой уже не было.       — Это называется «у нас нет выбора», — Вэйл поднялся из-за стола, подошёл к окну и отдёрнул штору. За стеклом был солнечный день — яркий, беззаботный и, кажется, уже совершенно чужой. — К концу этой недели будет прислано специально подготовленное судно, а к следующей всё должно быть готово к отправке.       — По дороге сюда я застала прогульщика, который не знает, где его место в этой жизни, а через пару дней я буду готовить таких курсантов к тому, как не погибнуть в первый же день?       Амелия сама видела, как курсанты сидят на лекциях с пустыми глазами, как списывают, не понимая, зачем им это всё. И этот Дейк сегодня смотрел в небо так, будто оно могло дать ему ответы, будто он всё ещё верил, что там, за этим небом, ещё осталось что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам.       — Они не вернутся, — заключила Амелия.       — Вернутся, — ответил Вэйл, — если с ними будешь ты.       Она медленно повернулась к директору, замерев.       — Что?       — Ты всё правильно услышала. Совет настоял на твоём присутствии в качестве наставника.       После слов директора напряжение в кабинете только усилилось. Амелия бросила взгляд на супруга, но и тот застыл в шоке и неведении. Она знала, что Вэйл часто обсуждал с Делбертом последние новости первым и уже потом созывал остальных для оглашения или совещания, но это повергло в шок даже его.       Амелия сделала шаг к двери, Делберт шагнул следом. Просто подошёл и молча положил руку ей на плечо — и это говорило громче любых фраз: «я рядом».       Она замерла на секунду, вдохнула-выдохнула. Плечи, которые последние полчаса были напряжены, медленно опустились. Пальцы её супруга были тёплыми, и в этом прикосновении было что-то такое родное, такое долгое, что у неё перехватило дыхание. За несколько лет супружеской жизни он научился появляться рядом именно в тот момент, когда она переставала верить, что может выдержать всё одна.       Амелия посмотрела на него. На вечно растрёпанные волосы, которые она так и не научилась приглаживать — да и перестала пытаться где-то после третьего года их жизни вместе. На очки, сползшие на кончик носа — он надевал их, только когда уставал, а уставал он в последнее время часто. На морщины, которых не было ещё год назад, а теперь прорезались возле глаз и на лбу. На седину, что густо просыпалась в его тёмных волосах за эти несколько месяцев.       Она знала, что и у неё самой появилось ещё несколько новых седых волос — заметила их сегодня утром, когда приводила себя в порядок. И появятся ещё. Впереди были две недели, а потом — неизвестность, и седина ляжет на виски тонким инеем, напоминая о том, что время уходит, а они всё так же пытаются спасти тех, кто ещё не знает, что его уже втянули в чужую игру.       Она кивнула, ничего не сказав, но это и не нужно было. Положила свою руку поверх его, сжала, чувствуя, как его пальцы отвечают тем же. Секунда — и она отпустила, выпрямила спину, поправила воротник форменного кителя. Глаза снова стали холодными, цепкими — теми самыми, которые привыкли видеть подчинённые и курсанты.       Амелия вышла в коридор. За её спиной остались карта с тринадцатью алыми точками, двое мужчин, которые смотрели ей вслед, и две недели, которые утекали сквозь пальцы, как эфирный ветер.       ***       Где-то в космопорте гудели последние корабли, готовые к отплытию, и этот низкий, тягучий звук смешивался с шелестом ветра в редких кустах у крыльца. Руслана сидела на верхней ступеньке у входа в общежитие, обхватив колени руками, и смотрела в никуда. Куртка наброшена кое-как, волосы растрепались — она сбежала из душной комнаты, не думая о том, как выглядит.       Сон не шёл, а Виктория ворочалась и бормотала что-то во сне. В итоге Руслана сдалась. Натянула первое попавшееся, выскользнула в коридор, потом на улицу — и вот сидит, дышит ночной прохладой, считает звёзды, чтобы не думать о том, что завтра опять вставать.       Шаги она услышала за минуту до того, как фигура показалась из-за поворота. Тяжёлые, усталые, с волочением — кто-то тащился, еле передвигая ноги.       Руслана не обернулась, но краем глаза следила, как тень приближается, выныривая из темноты.       Джим.       Взлохмаченный — волосы торчат в разные стороны, будто он руками их драл. Мятая сумка через плечо, рубашка выбилась из-под ремня, рукав засучен кое-как. Шёл и смотрел под ноги, будто считал плиты, будто те могли разбежаться, если он отвлечётся. Заметил её только когда почти поравнялся. Замер на секунду, но сворачивать было поздно.       — Как-то поздно гуляешь, — сказала Руслана, не меняя позы.       Джим остановился и выдохнул. Спорить сейчас совсем не хотелось, как и натыкаться на вечно шумную проблему, которая, казалось, специально подкарауливала его в самые неподходящие моменты. Ноги гудели после тренировки, плечи ломило, в голове всё ещё крутились удары, парирования и промахи. Он должен был пройти мимо, кивнуть, буркнуть ей что-то под нос и уйти в свою комнату. Но почему-то остановился.       — Тренируюсь.       — Тренируешься? — Руслана наконец повернула голову, окинув Джима насмешливым взглядом. Задержалась на растрёпанных волосах, мятой рубашке и на том, как криво висит его сумка. — Выглядишь просто ужасно.       Джим хмыкнул, но не обиделся — просто не было сил. Вместо этого тяжело опустился на ступеньку ниже, спиной к Руслане, вытянул ноги и откинул голову назад. Каменная плита холодила, пробираясь мурашками под кожу, но он не двинулся с места. Сам не знал, зачем сел. Может, потому что ноги отказывались идти дальше, а может, потому что с шумным соседом по комнате было бы куда хуже, особенно когда тот храпит.       — Спасибо, ты как всегда очаровательна.       — Я даже не стараюсь.       — Заметно.       Повисла неловкая пауза. Руслана смотрела в тёмную макушку Джима, замечая, как изредка он трёт шею, массируя затекшие мышцы. Уставший, злой, но всё ещё, к её удивлению, находящийся по своей воле рядом с ней.       — Есть причина твоему настроению? Или просто решил убиться сегодня сильнее обычного? — вышло, на удивление, даже без толики насмешки. Её голос прозвучал даже мягче, чем обычно.       Джим помолчал, всего лишь пожав плечами.       — Причина есть всегда. Просто не хочу о ней думать.       — Разве думать — это плохо?       — Зависит о чём. Иногда лучше и вовсе не думать.       Руслана кивнула, будто понимала, а она действительно понимала. Сама часто сбегала в шум, в споры, в вечные подколы — лишь бы не оставаться наедине с тем, что внутри.       — Знаешь, — сказала она тихо, — меня часто съедает мысль, что если я замолчу хоть на минуту — все поймут, что я вообще-то ни черта не понимаю: ни в жизни, ни в себе. А так — я просто громкая.       Он смотрел на неё долго, даже слишком долго. Руслана отвела взгляд первой — уставилась на звёзды, делая вид, что рассматривает созвездия. Щёки почему-то защипало, хотя ночь была холодной.       — Ты странная, — мягко заключил Джим.       Руслана фыркнула, но без злости.       — Знаю. Я прямо растаяла от твоих слов.       — Заткнись.       Джим зевнул, прикрывая рот кулаком, поднялся и потянулся — хрустнуло всё, что только могло хрустеть. Сумка поползла с плеча, почти падая. Джим хотел что-то сказать, но махнул на это рукой, однако это не скрылось от взгляда Русланы.       — М?       — Не сиди долго, простынешь.       — Я подумаю.       Дверь в кампус закрылась. Руслана осталась одна, но теперь почему-то стало теплее. Посидела ещё немного, глядя на звёзды, и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Сама не зная чему.       А на следующую ночь они угнали серфы. И это вышло случайно, само собой как-то, словно это было частью их совместной рутины.       — Опять изнуряешь себя тренировками?       — А ты опять звёзды считаешь?       — Ты сбил меня на двадцать седьмой, бери ответственность, — хмыкнула Руслана.       — Опять не спится? — Джим вынырнул из темноты и, не говоря ни слова, опустился рядом. На ту же ступеньку, где сидела Руслана, плечом к плечу.       Руслана пожала плечами. Она не хотела себе в этом признаваться, но сегодня вышла на крыльцо специально.       — Ты тренируешься как заведённый — смотреть страшно. Отдыхать хоть умеешь?       — Ты сейчас серьёзно даёшь мне советы по отдыху? Та, которая сидит здесь вторую ночь подряд?       Руслана повернула голову и встретилась с чужим взглядом. В темноте глаза блестели — и у неё, и у него.       — Я тут стратегически важный объект охраняю, — Руслана расправила плечи, изобразив на лице максимально серьёзное выражение. — Академия без меня не справится.       — Ага, конечно, — Джим не выдержал и фыркнул. Руслана почувствовала, как его плечо дрогнуло от смеха — внутри неё что-то ёкнуло: тёплое, тягучее, от чего захотелось прижаться ближе, но она только сильнее обхватила колени руками.       — Слушай, — Джим вдруг посмотрел на неё с какой-то новой, странной улыбкой. — А ты когда-нибудь пробовала летать не по правилам?       — В смысле?       — Ну, — он мотнул головой куда-то в сторону космопорта, где мерцали огни, — чтобы никто не стоял над душой и не кричал про превышение скорости.       — Ты серьёзно предлагаешь угнать серф?       — Я предлагаю, — он чуть подался вперёд, и их плечи снова соприкоснулись, — на пару часов забыть, что мы вообще здесь учимся, и оторваться по полной.       Руслана смотрела на него и чувствовала, как внутри разгорается знакомое пламя. То самое, от которого она всегда соглашалась на любые авантюры.       — А если поймают?       — А если не поймают? — парировал он.       Она медленно улыбнулась.       — Ты вообще представляешь, что нам будет, если узнают?       — Представляю, — Джим ухмыльнулся, — но мне почему-то кажется, что оно того стоит.       Руслана выдохнула — и вдруг поняла, что уже приняла решение ещё до того, как он договорил.       — Знаешь, Хоккинс, — поднимаясь и хлопая парня по плечу, — а ты бываешь почти нормальным.       — Только почти?       — Не наглей.       ***       Солнце припекало по-летнему, хотя календарь упрямо твердил, что осень уже давно вступила в свои права. Старые деревья бросали густую тень, в которой прятались заполненные курсантами скамейки. В воздухе стоял запах нагретой земли, цветов и едва уловимый терпкий аромат эфира от причалов космопорта.       Руслана развалилась рядом с сидящей на пледе Викторией, раскинув руки, и жмурилась на солнце, как довольная кошка. Форма расстёгнута, рукава засучены, каштановые волосы растрепались по траве — она ловила каждый луч, будто пыталась напитаться теплом впрок.       — Что? — голос Виктории взлетел на октаву, срываясь в почти истерический вскрик. — Вы… Вы сделали что?       — Тише ты! — Руслана дёрнулась, как ужаленная, и в одно движение — быстрее, чем Виктория успела сообразить — зажала ей рот ладонью. Глаза её заметались по сторонам — парочка под деревом увлечённо ворковала, первокурсники хохотали над чьей-то шуткой — их никто не слышал. — Тихо! — зашипела она прямо в ухо подруге, чувствуя, как горячее дыхание Виктории обжигает ладонь. — Никто не знает!       — Вы с ума сошли? — Виктория отбросила чужие руки от лица, но прислушалась, говоря уже тише. — А если бы вас поймали?       — Ну не поймали же, — Руслана пожала плечами, старательно изображая беззаботность, но пальцы нервно теребили травинку, ломая её на мелкие кусочки.       — Это не аргумент! — Виктория подалась вперёд, раздражённо смахивая упавшую на лицо прядь. Она всплеснула руками, но тут же одёрнула себя.       Аполлинария аккуратно опустилась на траву рядом с пледом, поджав под себя ноги, и только потом подняла глаза на подруг. Солнечные лучи плясали в её светлых волосах, делая их почти золотыми, а в руках находился всё тот же потрёпанный том, который, кажется, она не выпускала уже вторую неделю после занятия в библиотеке.       — Вы оба безрассудные идиоты.       — Подслушивала? — беззлобно прищурилась Руслана, глядя на совсем не удивлённую Аполлинарию.       — Вы орёте так, что мёртвого разбудите.       — Вот только мёртвых нам здесь не надо, — вздохнула Виктория.       — Вы себе даже не представляете! — Руслана подалась вперёд, активно жестикулируя, пока её глаза горели тем особенным огнём, который появлялся только когда она вспоминала что-то по-настоящему стоящее. — Ночь, мы с Джимом стоим на краю взлётной палубы, под ногами серфы, и он такой: «Только не отставай». А я ему: «Это ты не отставай».       Виктория закатила глаза, но Руслана уже не могла остановиться. Она зажмурилась, будто снова переживала этот момент. А потом…       Ночь обрушилась на Руслану потоком ледяного воздуха с кусочками звёздной пыли.       Серф рванул вперёд, и мир вокруг превратился в размытые полосы — чёрные силуэты башен, жёлтые квадраты окон, зелёное марево эфирных огней над космопортом. Ветер вцепился в волосы, вырывая пряди из хвоста, хлестал по щекам, заставлял жмуриться и смеяться. А где-то глубоко внутри, вместо сердца, билось что-то большое и горячее, словно целая вселенная, готовая взорваться.       Доска под ногами вибрировала, отзываясь на каждое движение — достаточно чуть сместить вес, чуть надавить пяткой, и она послушно поднималась выше. Руслана чувствовала её как продолжение собственного тела — гибкое, живое, дышащее. Эфир тёк сквозь пальцы, холодный и плотный, и казалось, что можно зачерпнуть его горстью, как воду.       Внизу раскинулась Академия. Дальше — космопорт с его бесконечными огнями, ещё дальше — город, и всё это было таким маленьким, таким неважным отсюда, с высоты.       Руслана рассмеялась — громко, в голос, зная, что ветер всё равно унесёт звук.       — Догоняй! — крикнула она и рванула вниз, к башням.       Она заложила вираж вокруг обсерваторской башни, купол которой блеснул в лунном свете, и на секунду Руслана увидела своё отражение в тёмном стекле: дикая, растрёпанная и с горящими глазами. Такой её не видел никто — даже она сама. Тени плясали на стекле, смешиваясь с отражением звёзд, и на миг показалось, что там — та, кем она могла бы стать, если бы не боялась.       Джим вынырнул слева, почти вплотную. В темноте его лица было не разобрать, но она знала — он улыбается. Тот самый Джим, вечно замученный Амелией и Вексом, вечно с тенью под глазами — сейчас летел рядом, свободный, как эфирный поток. Его доска чертила идеальную дугу, оставляя за собой едва заметный светящийся след. Руслана поймала себя на том, что любуется — как он держит равновесие, как слегка наклоняется в поворотах, как ветер путается в его волосах.       — Смотри! — крикнул он и резко ушёл вниз.       Руслана повторила за ним, и они ворвались в узкий проход между учебными корпусами. Стены мелькали так близко, что, казалось, можно коснуться рукой — вот они, протяни ладонь, и камень обожжёт холодом. Внизу, глубоко под ними, спали курсанты, даже не подозревая, что у них над головами сейчас творится настоящее волшебство. Изредка мелькали жёлтые квадраты окон — кто-то не спал, зубрил конспекты, может быть, мечтал о чём-то своём. А они летели — свободные, пьяные от скорости, от ночи, от самого воздуха.       Проход сужался. Руслана пригнулась ниже к доске, чувствуя, как каменная крошка летит в лицо от вибрации стен. Джим летел чуть впереди, и она видела, как напряжена его спина.       Они вылетели с другой стороны, и перед ними открылся вид на космопорт — море огней, мачты кораблей и их «взлётные» полосы, уходящие прямо в бесконечность. Где-то там, вдали, готовился к отплытию большой грузовой лайнер, его паруса уже ловили эфирный ветер, переливаясь всеми оттенками серебра и золота. Корабль был похож на огромную птицу, расправившую крылья перед полётом. Руслана замерла на секунду, провожая его взглядом, и в груди кольнуло — остро, сладко, предвкушающе. Когда-нибудь и она улетит на собственном корабле. Обязательно.       И в этот момент сбоку мелькнул луч прожектора.       — Патруль! — крикнула Руслана, и они синхронно рванули вниз, прижимаясь к корпусу пришвартованного грузового корабля.       Серфы чиркнули по металлу, высекая сноп искр. Двигатели заглохли. Они повисли в тени, прислушиваясь к гулу патрульного катера над головой. Луч прожектора скользнул по борту, едва не задев их, и пополз дальше. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая даже гул двигателей.       Она вжалась в металл, стараясь стать незаметной, слиться с обстановкой. Пальцы, сжимавшие край серфа, побелели. Джим часто и прерывисто дышал рядом, и это почему-то успокаивало.       Луч прожектора метнулся в сторону и погас.       — Тихо, — выдохнула она, прижимаясь к нему, чтобы поместиться за какими-то ящиками, пока холодный металл впивался в спину.       Джим не отстранился, наоборот — придвинулся ближе, и Руслана почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, часто, в унисон с её собственным. Гул патруля затихал где-то вдалеке, растворяясь в ночи.       В грузовом отсеке пахло пылью, старым металлом и терпким сладковатым маслом, от которого слегка кружилась голова. Пыль оседала на губах, щипала глаза, но Руслана не решалась даже чихнуть. Сквозь щель в обшивке пробивался тонкий луч лунного света, прочертивший полосу на полу. В этом серебристом луче танцевали пылинки — медленно, лениво, будто им не было никакого дела до того, что только что происходило снаружи. Они кружились в каком-то своём неведомом ритме, и Руслана засмотрелась на них, пытаясь успокоить дыхание.       Руслана чувствовала тепло Джима через одежду — его плечо, прижатое к её плечу, его дыхание, которое почему-то никак не могло успокоиться. В темноте его глаз не было видно, но она знала, что он смотрит на неё. Просто знала — и всё. Тонкая нить натянулась между ними в этой темноте, звенящая, почти осязаемая.       И тут её прорвало.       Смех подступил к горлу — беззвучный, душащий, от которого всё тело трясло. Она зажала рот рукой, но плечи ходили ходуном. Джим смотрел на неё и через секунду тоже начал давиться смехом.       Они сидели в этой душной тьме, прижавшись друг к другу, и тряслись от беззвучного хохота, как двое сумасшедших. Как двое детей, которые только что украли пирожки с тарелки и теперь прячутся от взрослых.       — Ты… ты видел, с какой стороны был свет? — выдавила Руслана сквозь смех, утирая выступившие слёзы.       — Я ничего не видел, свернул сразу после твоих слов. С перепугу чуть в борт не вписался! — прошептал Джим, пожимая плечами.       — А я чуть не вписалась в тебя!       — Это было бы эпично.       — Ещё как. Представляешь заголовки: «Двое курсантов угнали серфы и разбились во время ночной гонки».       — Нас бы воскресили, чтобы выгнать лично.       Руслана фыркнула, зажимая рот обеими руками. Джим закусил губу, пытаясь сдержаться, но его выдавали глаза — они всё ещё смеялись.       Джим неожиданно затих, и Руслана почувствовала, как он на неё смотрит, даже в темноте находя не силуэт.       — Знаешь, — сказал он тихо, звуча как-то по-новому — мягко, почти робко, совсем не так, когда Джим огрызался или спорил с Русланой, — я часто так летал до поступления в академию, но с тобой словно всё по-другому.       Руслана хотела ответить что-то колкое, привычное, сорвать эту внезапную нежность своей обычной усмешкой, но все слова застряли где-то в горле. Потому что и она тоже всегда, но по-другому. И дело было даже не в скорости, не в ветре или в адреналине, а в том, что рядом — вечно занудный и вечно уставший Джим Хоккинс, который смотрел на неё так, будто она была настоящим звёздным светом.       Где-то далеко прогудел патрульный катер, удаляясь окончательно. В отсеке снова стало тихо, только их дыхание и этот дурацкий лунный луч, разрезающий темноту.       — …И мы сидим в этом чёртовом грузовом отсеке, наверное, целую вечность, прижавшись друг к другу, и давимся смехом, чтобы патруль не услышал. Там воняло пылью и маслом, а мы сидим, как дураки, и не можем остановиться. И в тот момент я подумала: вот оно, вот ради чего стоит рисковать.       Аполлинария чуть заметно улыбнулась — той редкой улыбкой, которая появлялась на её лице только в самые тёплые моменты. Виктория же, напротив, молчала. Её серебряные волосы переливались на солнце, а на лице застыло выражение, которое невозможно было прочитать — и ужас, и восхищение, и даже удивление.       — Вы точно безрассудные идиоты — глубоко вздыхая, тряхнула головой Виктория.       Руслана уже открыла рот, чтобы ответить, как вдруг со стороны тропинки донеслись торопливые шаги. К ним подлетела рыженькая девушка с параллельного потока — та самая, которую они часто видели в столовой, вечно снующую между столиками и собирающую сплетни. Веснушки россыпью покрывали её щёки и нос, глаза горели любопытством, а рыжие хвостики подпрыгивали при каждом шаге.       — Девчонки, несу новость!       Она плюхнулась на траву рядом с пледом, даже не спросив разрешения, выглядя так, будто ещё секунда — и она лопнет.       — Ты чего такая шумная с утра? — Виктория оглянулась за спину девушки. — За тобой гонятся?       — Вы не представляете! — выдохнула Мира, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном, слова вылетали сбивчиво, вперемешку с дыханием. — Я такое узнала! Весь порт гудит!       Руслана лениво приподнялась на локте, жмурясь от солнца. Даже Аполлинария заинтересованно бросила взгляд, замерев на середине страницы.       — Пропало ещё два корабля! — выпалила Мира. — Точно-точно, не смотрите так скептично. Мне брат сказал, он в порту диспетчером работает. Просто «бам» посреди пути — и всё, пропали!       Руслана резко села и, будто бы вновь наполняясь энергией, всплеснула руками.       — Да ладно! Два? За неделю? И прямо «бам»?       — Тьфу, — махнула рукой Мира. — За эту неделю уже пять! — Она загнула пальцы на одной руке, потом на другой, сбилась, махнула рукой. — А за два месяца целых тринадцать! Тринадцать, представляете?! Все с ума сходят, а мы здесь, как в консервной банке, ничего не знаем. Мой брат говорит, у них там в диспетчерской тишина гробовая, все боятся лишнее слово сказать, но между собой шепчутся, — Мира приблизилась близко-близко, приглашая девчонок наклониться, — торговые пути под угрозой!       Виктория и Руслана переглянулись. Аполлинария медленно закрыла книгу, но продолжала держать её на коленях, поглаживая пальцами потёртый корешок.       — А ещё, — девушка сделала многозначительную паузу, подаваясь вперёд так, что чуть не уткнулась носом в колено Виктории, — говорят, лучших студентов хотят отправить на секретную миссию.