Badbye

«Не ломись сюда», — думал Хосок, лежа на кровати и глядя в потолок. «Зачем ты опять пришел, зачем снова, я не хочу тебя помнить», — беззвучно кричал он себе в подушку, с болью зажмуривая глаза. «Просто исчезни, хочу, чтобы все исчезло», — с кровью выдохнул детектив, поднимаясь со своего места и решительно направляясь к входной двери, в которую уже который час бился осколок его прошлого. Грязь стоял у порога, вглядываясь в силуэт за дверью и мечтая прямо сейчас прыгнуть в его теплые объятия, мечтая снова слышать это ласковое «солнышко», это нежное «спи, котенок», а не жесткое и уродливое «сука, как я тебя ненавижу». Мальчик нервно царапал себя, не зная, можно ли ему открыть, но, услышав стук шагов, сразу же спрятался за соседнюю стенку и обнял себя руками, потому что он знал, что эти нежные губы, что были ему дороже золота, не соприкоснуться больше в отчаянном поцелуе с его братом, что эта нежная алебастровая кожа совсем-совсем скоро превратится в рясу кардинала, а после — в раздавленную бруснику. Хосок это тоже знал, он шел встречать своего верного сеульского пса уже с готовыми кулаками и словами, едкими, токсичными, похожими на сон дьявола. И сам юноша был похож на подобие всего злого, что существовало когда-либо. Потому что у него в волосах — сумасшествие, а в глазах — кладбище. Так он и жил, напоминающий разрушенный храм, сорвавшаяся с купола церкви вера. Чон Хосок не хотел ничего уничтожать, но он уже не помнил, когда же он был именно Чон Хосоком, потому что сейчас его преследовала по пятам его одинокая тень. Грязь закрыл от ужаса глаза, не решаясь сдвинуться с места и убежать в комнату. Очки мальчика поднялись вверх, озарив мир в размере минус восемь, в эту плоскость сбежали те испуганные руки, дрожащие и бьющиеся о стенку. Хосок с силой открыл дверь и без лишних разговоров схватил своего щенка за воротник рубашки, скалясь в удовольствии и поднимая своего бывшего чуть выше положенного. Последний навис над землей и зачем-то все так же нежно и аккуратно прикоснулся своими пальцами к рукам юноши. — Что тебе нужно? Я же сказал тебе: все кончено, уходи, — начал детектив, продолжая держать своего пса в воздухе, — или ты на своей работе забыл уже, как нужно разговаривать с людьми, а? — Хосок… — нерешительно начал он. — Я знаю, что противен тебе, но… Я приехал не из-за этого, а из-за твоего брата. — Он мне не брат, идиот, у меня нет матери, никогда ее не было, я не знаю этих людей, фамилии у меня тоже нет. — Хорошо, я понял, — сдавленно прошептал он, — но мальчик не должен страдать из-за этого. Не должен страдать из-за тебя, Хосок! Твоя боль — не причина для боли других, а если так хочешь причинить другим вред, то отыграйся лучше на мне, но прекрати, прекрати вести себя так, как ты вел себя с ним в Сеуле! — Ути, боже, какие мы смелые стали, тебя кто-то укусил? Может быть, это твой папочка сделал? Ха-ха, снова тебя насилует? — Хосок! — закричал щенок, вырываясь из чужой хватки. — Хватит! Почему? Почему тебе так нужно делать другим больно? Я правда хотел, чтобы ты был счастлив, но ты не можешь, не можешь быть счастливым, потому что ты не умеешь отпускать свои обиды, ты закрываешься в них и находишь в них оправдание тому, что ты плохой человек. Позволь мне забрать Хоа, пожалуйста, я не хочу, чтобы он рос с таким тобой! Грязь впервые за несколько месяцев услышал свое настоящее имя. Настоящее, правдивое, такое чистое. Мальчик сжимал себя в крепких объятиях, чувствуя, как его руки превращаются в свободные реки, а острый язык брата — в смирительную рубашку. Он хотел уехать с этим псом, хотел уехать отсюда. Этот ребенок все еще помнил, что значит спать на мягкой кровати и улыбаться, смеяться и слушать мягкий голос этого щенка — невысокого ростом юношу с огромными глазами и тоненькими слабыми ручками. Хосок начал свою феерию и над ним. Детектив ударил его один раз, ударил другой, но руки его с места не сдвинулись, потому что никакая физическая сила с этими словами не сравнится, потому что юноша прекрасно знал, как заставить этого человека плакать: он его изучил вдоль и поперек, по пунктиру каждый осколок выучил. И поэтому он начал, начал свою безжалостную игру на выживание: — Эй, ха-ха, — отчаянно засмеялся он, — на твоей шее что, засос? Так твой отец, узнав, что я тебя больше не защищаю, на самом деле снова начал тебя насиловать? Снова? Нравится жить без меня? Думаешь, если эта сука будет жить у тебя, твой папочка не будет тебя трогать? Еще как будет, будет снова хватать твое маленькое тельце и шептать тебе на ушко имя твоей мамы, а ты будешь снова рыдать. Потому что единственное, что ты можешь, — отдаваться ему каждый раз. В тебе нет никакой силы, посмотри на себя: одна только слабость. Знаешь, что это такое? Знаешь? Я тебе расскажу: слабость — это сила, но многие не понимают. Никто не понимает. — Хватит, п-пожалуйста, — щенок на секунду закрыл глаза, хватая юношу за запястья, — может, я и отвратительный, может, я ужасно слабый, но ты сейчас не лучше, прошу, отдай мне мальчика, ты не можешь позаботиться о нем сейчас, потому что ты запутался в себе. — Почему ты так думаешь?! — вырвался детектив. — Я в порядке, я в полном порядке, а ты, блядь, ты- — Ты не в порядке, потому что я знаю, какой ты на самом деле, какой ты хороший и добрый. Почему после той аварии ты так изменился? Это все из-за того, что она тебя снова бросила? Потому что она сказала тебе, что приедет и навестит, потому что она хотела извиниться, но погибла? Хосок, пожалуйста, отпусти это, просто отпусти, забудь! — Отъебись от меня, — грубо сказал он, толкая некогда любимого прямо в грязь и закрывая перед ним дверь. Щенок так и остался сидеть там, чувствуя, как проваливается под землю, чувствуя, как последние остатки его любви догорают в нем. И все это зудело, кричало, рвалось, ломало ему ребра, он жил в своей маленькой иллюзии все это время: так намного проще. Проще думать о том самом Чон Хосоке, которого он встретил пять лет назад, когда сам был еще подростком. Проще думать о тех ласковых словах и о том солнечном взгляде, о красивых цветах каждый вечер и о «вечности», за одну ночь развалившуюся на части. Как в самых жутких стихах Хлебникова, прямиком из его безумного мозга, юноша сидел в луже и думал, что сейчас ему придется снова ехать в тот свой дом, в место, где снова будет это чудовище, зовущее его только женскими именами. И этот монстр снова прямо с порога возьмет его и снова положит на кровать, начнет его трогать, проводить по ножкам пальцами и касаться его, касаться, заползать внутрь и оставлять там мины своего несбыточного рассвета, чтобы с наступлением ночи у щенка все гематомой разорвалось в душе. С Чон Хосоком было очень спокойно, не было монстров, одни только сказки — быстро они закончились. Дверь со скрипом открылась — и лицо с пухлыми щечками быстро мелькнуло в нем, а после и все тело вырвалось из дома и подбежало к такому ласковому щенку. Грязь молча стал помогать ему подняться с земли и, достигнув результата, обнял его поперек талии, утыкаясь носом в его ключицы. Мальчик тяжело вздохнул и прижался еще сильнее, пытаясь навсегда насладиться этим телом, таким робким и хрупким, словно и ненастоящим. — Не плачь, маленький, — улыбнулся пес, гладя ребенка по голове, — я тебя заберу, честное слово… Не злись на брата, он не такой плохой. — Почему он делает вам больно? — Любить его вообще больно, — усмехнулся он, сдерживая крик, — хочешь, я подвезу тебя до школы? — Хочу, чтобы вы меня забрали отсюда… — Обязательно, маленький, я заберу. — Этот город убивает меня, убивает, честное слово, мне страшно тут даже дышать, — мальчик осторожно стер свои слезы и сделал пару шагов назад, — вы тоже чувствуете это? Щенок только кивнул — и его маленький силуэт отразился в луже. Уродливое круглое личико, паучьи пальцы и нездоровая худоба с маленькими минами в голове, с целым кладбищем в глазах. Хосок как-то раз задал ему вопрос: «Как думаешь, если мир способен уничтожить человека, а человек способен преобразовать мир, то кто из них сильнее?» Сейчас, обнимая этого ребенка и расставаясь со своими надеждами, ему казалось, что в этом вопросе есть одна деталь: мир может уничтожить человека, но мир — это его часть, а значит, что человек в любом случае сильнее. Жаль только, что он всего лишь пес — он слабее кого бы то ни было.

***

Войдя в офис, Свинья первым же делом успел удивиться, разозлиться и сломаться. Все эти эмоции расползались по его жирному телу лавиной, из ноздрей вылазили сталактиты, а язык запутался в лабиринт: как его теперь разгадать? Мужчина ожидал увидеть все, что угодно, кого угодно, он был готов увидеть свою безногую жену, просящую прокатиться вниз по горе на лыжах, готов был увидеть, как начальник отдела в платье щеголяет туда-сюда, разговаривая женским голосом по телефону и назначая встречу Богу (а это при том, что старший детектив ни во что не верил). Но он точно не ожидал увидеть Чон Хосока за работой рано утром, да еще и в трезвом состоянии. Но Свинья чувствовал, что что-то не так, потому что детектив никогда не работал по утрам, никогда не смотрел так на свои дела и никогда он еще так часто не вздыхал. Спрашивать не хотелось, поэтому мужчина просто ушел, пытаясь об этом не думать. А юноша сидел и проникал в свои вены ядом, вспоминая, как затравленные огромные бездны смотрели в него этим утром, как хрупкие ручки хватали его запястья, как эти родинки, рассыпанные по бледному круглому личику, сияли, объятые гематомами и ссадинам чужих поцелуев. Не то, чтобы детективу самому хотелось его целовать, не то, чтобы ему его было жаль, никогда ведь не было: ни тогда, когда он пришел в дом этого щенка с орденом и другими полицейскими, чтобы доказать сумасшествие его отца, ни тогда, когда обещал ему его защитить, потому что был обворожен этой улыбкой тоненьких губ. Не было жалко, он не клялся его защищать до конца жизни, но почему тогда даже сейчас в Хосоке играло что-то человеческое? Он попытался вырвать из себя это, вырвать из себя этого человека. Вот так вот просто, так просто взял свои ножницы слов и вырезал сталактиты в горах своего разума, отрезал клапаны сердца и остался один, рядом со своей маленькой лужицей грязи. Детектив встал со своего места и поплелся в архивный отдел, доставая для себя нужные папки и садясь на пол, чтобы разглядеть их получше. Длинными пальцами он касался то одного дела, то другого, вглядываясь в фотографии с места происшествия: одна девочка без рук, пожилая женщина с удавкой на шее, самоубийство. Разве не забавно? Разве не забавно, что ты можешь посмотреть на многоэтажку и безошибочно сказать, что кто-то в ней умрет от передоза, а кто-то покончит с собой? Юноша находил это очень смешным, поэтому он просто листал дальше, а перед глазами все еще он, все еще тот подросток и та самая ночь, когда машина с его матерью вылетела на встречную, а после — с моста, а после — утонула. Их так никто и не нашел. И не было криков. Кричал только один Хосок, кричал прямо в ключицы тому, кого этим же утром резал своими словами. И ему не жаль. И сердце не болит. Все хорошо. Глаза вдруг наполнились кровью. Детектив стал внимательнее вчитываться в слова, проходиться по ним мыслями — и улыбка сама по себе натянулась, оголила отчаяние. Юноша закусил губу и стал сам себе кивать, откидывая голову назад и произнося: «Вот оно как, Ким Намджун, почему я совсем не удивлен?» — Ну и чего ты такой довольный? — спросил Свинья, хватая короткими пальцами со стола папку. — Потому что тут есть кое-что интересное, — улыбнулся он, — Ким Намджун слишком молод, чтобы давно тут жить, если думать о его возрасте и о том, что ближайший институт отсюда в 100 километрах, то это значит, что живет он в этом городе максимум года три, да? — Ну и? — Почему тогда за эти три года он проходил свидетелем уже два раза и один раз подозреваемым? Разве это не странно? Вернее, нет, это не странно, это отлично! Ха-ха! Наконец-то, здорово, смогу забыть о нем! — О нем? — нахмурился Свинья, но не получил никакого ответа. Детектив забрал две папки к себе, а остальные бросил на пол, уходя к своему столу и начиная записывать свои действия. Другие полицейские странно посмотрели на удивительно активного для себя Хосока, но сразу же направили свое внимание на что-то другое, на нечто ужасное — выпуск новостей. Снова дожди. Этот город будто бы постоянно плачет, вся эта страна и весь этот мир могут быть счастливы, но не это место. Если в Раю может существовать бездна, то этот городок — ее воплощение. Три района, одна школа, переплетения железных дорог и гигантское кладбище. И все это каждый месяц уходит под воду, но никто не уезжает: страшно. Хосок приехал сюда, потому что-то, что было в Сеуле, еще страшнее, потому что здесь можно забыться в людских страданиях и здесь можно окунуться в водоворот печали, захлебнуться чужими слезами и удавиться собственным смехом, а в столице — городе-мечте — можно только трястись от страха, что кто-то тебя понял, кто-то тебя полюбил. Чон Хосок не хотел такой любви, Чон Хосок мечтал только о том, чтобы кто-то ему наконец уже ответил: что такое одиночество? Но все молчали — рты у всех кто-то украл. Юноша схватил свою ветровку и, откинув документы в сторону, помчался прочь из офиса, к дому того, с кем видеться ему безумно хотелось. «Чон Чонгук» — имя, которое детектив пробовал на вкус пока ехал к его дому: горчило, зудело, жалило. Почему-то он представлял себе этого юношу как куст ракиты во время зимней спячки природы, такого сильного и независимого, холодного ко всему, знающего ответ. На самом деле, Хосоку вовсе не нужно было слышать, ему хотелось прочитать на губах одиночество, хотелось разгадать этот секретный код. В тех напуганных глазах Ким Намджуна этого не было, в тех отравленных глазках щеночка тоже — там отчаянное желание любить безвозмездно и глупо, по-детски наивно, слишком тихо. Чон Чонгук — очень странное имя, оно не давало покоя юноше. И не давало покоя еще и то, что в деле о пропаже Ким Тэхена организатором поисков не выступали его родители, они были только в качестве вторых лиц, а за все отвечал носитель этого мужественного имени. Детектив находил это забавным, поэтому он нажал на газ и поспешил к оголенному массиву леса, где и стоял дом, пропахший одиночеством.

***

«Ненавижу свои сны», — подумал Джин, стоя у могильной плиты. «Зачем ты все еще со мной?» — прошептал мужчина, проводя пальцами по фотографии. Если Мин Юнги был жив, он сразу же бы упал ему на колени и стал бы просить прощения. Если бы этот юноша не умер шесть лет назад, то Молодость и Несчастье слились бы в одну протяженную Клятву и Мотовило — они бы сплели из своей жизни самое красивое полотно. Джин поправил очки и тяжело вздохнул, складывая на груди руки и глядя на это родное лицо. Так забавно, что он умер в своей же день рождения, так забавно, что мужчина не знал, что ему сейчас чувствовать и стоит ли его поздравлять. Если бы он стал это делать, то сказал бы: «Твои пальцы напоминали мне стебли самых прекрасных нарциссов». Сказал бы: «Твои губы всегда были похожи на два лепестка розы, такие тонкие, мне было так страшно их сломать своим поцелуем». А потом встал бы на колени и начал бы шептать: «Помнишь, как я впервые взял тебя за руку? Помнишь? Я хорошо помню, потому что никогда еще до этого не чувствовал себя настолько счастливым, потому что в тот момент ты посмотрел на меня так, как никто еще на меня не смотрел. Мне сложно сказать, что ты чувствовал, но, думаю, ты разделял со мной эту радость от близости и необходимости. Помнишь, как ты уезжал в Сеул, чтобы навестить родственников, а я, как последний дурак, поплелся за тобой? Ха-ха, так глупо… Интересно, почему ты тогда так выглядел… Так… Так убито, словно из тебя все живое забрали, будто бы ты и не хотел меня видеть». Но Джин ничего не сказал. Он взял за руку своего нового парня и пошел дальше по улице, глядя куда-то в никуда. А этот незнакомец, занявший в сердце столько места, что уже было нечему биться, весело шагал и практически подпрыгивал от счастья, рассказывая о чем-то, что никому было не нужно. Мужчине было все равно, и он казался себе отвратительным из-за этого, потому что он просто игрался с чужими чувствами, потому что он поступал эгоистично, забирая все живое из того, из кого забирать было нельзя. Джин не знал, действовал ли это яд под именем «Мин Юнги» или это просто он сам по себе такой мерзкий и скользкий, похожий на болотную жабу, но одно он знал точно: этот незнакомец не заслужил того, чтобы два с лишним года у него крали поцелуи и просто их выкидывали, забирали душу и выплевывали ее, пожирали по кусочкам. Мужчина смотрел на свой окоченевший труп, лежащий рядом с могилой писателя, и шел дальше, пока его не остановили и не заглянули в глаза, чтобы улыбнуться и взять его лицо в свои ладони. Незнакомец слегка прикоснулся к чужим губам и обнял чужое бездыханное тело, чтобы завязать на его спине свои руки в узел и никогда-никогда не отпускать. Печально только, что Джин на него не смотрел. Печально, что он не видел перед собой ничего, кроме того мальчишки с обожженными руками и криками на весь город: «Не буду больше писать, никогда- никогда, я ни за что больше ни строчки не напишу!». Незнакомец впился с еще более жадным поцелуем и приковал мужчину к себе, чтобы своими же губами вырвать этого проклятого Юнги из Джина, чтобы забрать его из костей, но тот так плотно запутался на них — паутиной обросло чужое тело. Холодное трупное Мин татуировкой на каждой клеточке — поцелуями тут не поможешь. Но юноша не знал, как ему еще стоит открыться, как ему еще оголить себя перед тем, кто не может даже с собственной памятью справиться. — Джин… — Да? — Я уеду на пару дней, хорошо? У меня важные дела появились. — Это связано с твоим волонтерским движением? — Ага, — незнакомец улыбнулся, — я быстро, так что не волнуйся, ты же не будешь по мне скучать, да? Сокджин бы ответил нет: скучать ты можешь только по одному человеку — по двум это уже слишком. И юноша это знал. И хотелось подойти к этой могиле и разбить надгробие, сломать его, все фотографии Юнги выкинуть и все фотографии сжечь, а следом — память, а после — книги. Но он только улыбнулся, сжал чужую руку еще крепче и поплелся дальше по улицам. Мужчина подумал, что так обнимать могут только убийцы, с этого дня он начал ждать, когда этот человек начнет его пожирать.

***

Чонгук знал, что кто-то придет. Он знал, поэтому ему нужно было именно в этот день выйти. Его завтра должно было наступить. Завтра без слез, без истерик, без этого пустого взгляда в потолок и игр. Подросток совершенно точно был уверен, что у него все получится: утром не больно, днем тоже не больно, боли больше нет. Он схватил свою приставку и удалил все игры, а после аккуратно протер пыль со своего шкафчика и стола, нашел чистую и красивую одежду, а после подошел к зеркалу. Это был совершенно новый он, совершенно новый Чон Чонгук. Мальчик присел напротив своего отражения и улыбнулся — на стекле появились трещины. И тогда он улыбнулся еще раз, немного шире и немного ярче — погасли звезды. Подросток попытался посмеяться над собой, как делал это раньше, как делал это всегда, когда терпел неудачу. И он засмеялся — обрушилось небо, на его губах стал расцветать апокалипсис. Комната вворачивалась в мертвое кошачье тело и убегало все дальше от сознания. Сегодня кто-то придет, поэтому Чон Чонгук должен выйти и не беспокоить свою любимую маму, ждущую его в гостиной. Он должен выйти. Подросток убеждал себя в этом, глядя на своего двойника в том конце мира, он шептал: «Давай же, соберись, тряпка, ты ведь столько раз падал, когда играл в футбол, каждый раз поднимался, почему сейчас ты развесил сопли? Ты сам сказал маме, что выйдешь завтра. вот и выходи, завтра наступило, давай же, давай». Чонгук и не заметил, как начал бить себя по голове и лицу, как из его носа пошла кровь, а в на новой чистой одежде появились капли пота. Он и не заметил, как к нему в дверь уже начали стучаться и говорить это ласковое «мой хороший», это доброе «солнышко». «Зачем ты со мной так, мама? Зачем ты так? Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня, я не хочу чтобы все это было так, пожалуйста, просто позволь мне остаться одному и сгнить в этой комнате, начни новую жизнь, начни свою новую счастливую жизнь, брось меня, потому что я не могу больше слышать, как ты плачешь… Потому что не может быть ничего больнее, чем знать, что ты рыдаешь, но не иметь силы прийти и остановить тебя», — шептал про себя мальчик, обнимая себя руками и вытирая кровь из носа. — Милый, тут детектив хочет с тобой поговорить… Это насчет Тэхена, — осторожно начала женщина, — не бойся, он не будет тебя беспокоить, просто поговори с ним через стенку, как со мной разговариваешь, хорошо? Ты сможешь? Если тебе тяжело, то я сама могу… — Все в порядке, я в порядке, — кивнул он сам себе, подползая к двери и уже зная, что ему не хватит духа повернуть эту ручку и выйти, — я могу говорить так. — Меня зовут Чон Хосок, я из местного отдела, — едко сказал детектив, — это ведь ты организовывал все поиски, да? Во-первых, сразу вопрос: почему именно ты, а не его родители? — Они не любили Тэхена, они его ненавидели. Он боялся возвращаться домой, потому что его всегда там били, поэтому он часто жил у меня или у нашего общего друга. — Хорошо, — юноша присел на пол и начал записывать слова подростка, — его родители могли его убить? — Нет, их не было в это время в городе. — Ему было семнадцать, когда он пропал, да? У вас тогда преподавал литературу Ким Намджун? — Да, — мальчик слегка улыбнулся, — он мне сильно помог в поисках, один раз я свалился в болото и он- — Мне плевать, — грубо перебил детектив, — скажи, у тебя есть догадки, где Тэхен? — Я… Мне кажется… Не знаю. — Ладно, а как тебе кажется, это было самоубийство или нет? — Нет! — Чонгук подскочил на месте, зажимая нос еще сильнее, чтобы новый поток крови не испачкал одежду. — Тэхен никогда бы не покончил с собой, я знаю, что в этом кто-то виноват, я знаю, что его кто-то забрал… Но я не знаю, кто… Я думал, что это его родители, но я сам выяснил, что они не были дома в тот день. В последний раз, когда я его видел, он заходил к себе домой, а уже через несколько часов началось наводнение. Когда его дом обследовали, то ничего не нашли… Я думал, что это наводнение, что его смыло водным потоком, но… Но потом мне пришло сообщение на телефон с его номера… Это был просто обычный набор букв, я сразу же обратился в полицию, но они ничего мне не сказали. Поиски так ничего и не дали. И дело закрыли. Просто закрыли его. — Я не просил говорить мне так много, — тяжело вздохнул Хосок, — меня это не интересовало, но… Хотя то, что ты уверен в том, что это убийство, это очень хорошо. Скажи, а Тэхен как-нибудь был связан с Ким Намджуном? — Ну, он ходил к нему в театральный кружок, на этом все. Тэхен никогда не говорил об учителе Киме, но все к нему относились хорошо… А, у них было одно общее увлечение, не знаю, почему, но они часто обсуждали вместе книги Мин Юнги. Учитель часто хвалил его и говорил, что у него талант, а Тэ постоянно его читал и говорил, что он мог описать одиночество так, как никто другой. — Не знаешь, о какой книге они говорили конкретно? — Чаще всего о той последней, вышедшей уже посмертно. Учитель переписал его в сценарий и хотел поставить школьный спектакль, чтобы обратить внимание на проблемы молодежи. Хосок улыбнулся еще шире, думая о том, как же легко можно раскрыть это дело и какие же у этого самого Мин Юнги глупые фанаты, как же читать они не умеют. Детектив прочел только одну его книгу, но ему хватило, чтобы понять: описание преступлений, наказания за которые можно избежать, — глупость, пусть даже и описаны они были красиво и красочно, правда найдет свое отражение даже во лжи. В любом случае о тебе узнают, в любом случае этот писатель ничего не стоил. Юноша поднялся и еще пару секунд постоял молча около двери, а после собрался с мыслями и пошел вниз не прощаясь. Потому что прощаться с ним не хотелось, потому что Чон Чонгук —горькое имя, на вкус как снег, на взгляд как ничтожество. Хосоку, конечно же, безумно хотелось взять и прокусить это тухлое мясо надежды, но слова все его на катушку намотались и исчезли. Хотелось, конечно же, взять высохшие материнские слезы и ими задушить подростка по ту сторону двери, но детектив не стал этого делать. Хватит ему на сегодня, хватит, еще одной чужой бездны он не перенесет. Чон Чонгуку вовсе не нужно было говорить: «Неудачник!». Говорить: «Ты был капитаном футбольной команды? Отличником? Ты мог без экзаменов поступить в Сеульский? Это у тебя юношеская золотая медаль? Интересно, как ты ее используешь, как ты все это используешь, заперевшись в своей комнате, идиот». Подросток все это уже слышал, он еще по голосу детектива все понял, поэтому лег на пол и стал снова смотреть на потолок, позволяя крови из носа литься по его острым скулам вниз и падать на паркет, расползаться алыми маками в темноте и рыдать. — Сынок, ты… Выйдешь? — Может быть, завтра?