Badbye

Когда убийца и жертва в одном теле, это становится уже не смешно. Когда одна часть этого самого тела распадается, кричит и плачет, говорит о миллиардах утерянных в чужих глазах созвездий, а вторая часть в это же время уничтожает звезды, становится страшно и невыносимо. Но Кай все это видел и каждый свой день, с зачем-то подаренным ему утренним вздохом, он встречал в ожидании: кто же вынырнет из-за двери сегодня, кто его поломает, кто покалечит? Вчера было очень смешно и забавно, так смешно, что у юноши нервным смехом разросся в голове атомный взрыв. И слезла кожа, умерла на нем. Он скрутил свои руки и превратил их в чужое отчаяние, в омуте его крика чужие губы со вкусом термоядерной реакции. Вчера к Каю пришел убийца, без слов схватил его хрупкое тельце и во все его 167 развернул свой поцелуй, а после вошел и стал двигаться, быстро, грязно. И юноша ничего не чувствовал. Очень сложно чувствовать, когда все, что ты любил, умирает, когда видишь, как все твои попытки оказываются просто очередной жертвой в Хиросиме. И поэтому убийца, жаждущий крика, так его и не дождался. Страшнее всего был шепот, ужаснее всего было то, как слова разбегались по его телу и резали кожу, а после в открытые зияющие раны заползали и взрывались там. Больше всего на свете Кай ненавидел имя своей собственной матери, потому что всякий раз, когда чудовище приходило к нему, всякий раз, когда мерзкий грязный рот открывался и шептал мертвое «Джунг» над ухом сына, а потом двигался, вбивал его в кровать, а слова эти раскаленным клеймом впечатывал в тщедушное тело — пусть все умрет в саду грязных простыней. Кай не кричал, не вырывался, он знал: все бессмысленно. Потому что чудовище рано или поздно найдет его, потому что нет ни принца, ни высших сил. Сказка закончилась так же быстро, как и началась. И ему оставалось только снять свою корону, выбросить свое детство на помойку и раздеться перед лицом чудовища, чтобы больше не показывать свой страх ни перед кем. Если нет эмоций, то и страха, разумеется, быть не может. Но в дверь сегодня вошло не чудище, сегодня перед глазами юноши предстала жертва собственного безумия. Мужчина с ангельским лицом, с тонкими губами и ясными чистыми глазами виновато ввалился в комнату, осторожно присел на стул и сложил руки в замок. На лице его печаль разгоралась и проедала кожу. И вскоре Кай видел перед собой оголенный атомный взрыв. Юноша сидел напротив закончившейся войны, грязный, испачканный чужими поцелуями. Его скулы резали бледное лицо, тонкие высохшие губы напоминали две несбывшиеся мечты: никто не видел мир так, как он. Потому что никто не понимал, что такое удушье на самом деле. Удушье — это сидеть рядом и мечтать выкрикнуть: «Пожалуйста, просто убейте меня!» Но молчать. Всегда просто молчать. Это и есть удушье. Всякое слово, что так и не было сказано, обязательно в конце концов превратится одиночество. — Хочешь извиниться? — прошептал Кай, глядя на нервную дрожь рук своего отца. — Хочу… Прости, сынок… Я опять это сделал, да? Прости меня, пожалуйста… — Зачем прощать, если ты снова это сделаешь? — Я… Прости меня… — Почему все наши разговоры состоят только из «пожалуйста,разреши отцу собрать тебя и залечить твои раны» и «давай же, умник, начни говорить правильно: говори как твоя мама»? Пап? Почему? Просто исчезни из моей жизни, прошу тебя, просто найди себе другой дом, если ты меня любишь, я знаю, что ты сумасшедший, но я не могу уйти сам: мне некуда идти!.. Пожалуйста, папа… Мужчина поднялся с места и попытался обнять сына, а тот прогнулся от боли, начал бить отца по рукам и сдавленно кричать, еле слышно, чтобы монстра не разбудить. А хотелось не просто кричать, хотелось свалиться на землю, а после начать пожирать все вокруг, чтобы хоть как-то заполнить эту пустоту в себе, чтобы еще хотя бы немного почувствовать себя живым. И эти горячие руки, трогающие там и тут, хотелось сломать их, а после впиться зубами и до кости прогрызть, а после — эту кость раздробить своими ногами, чтобы ничего не осталось. Но Кай мог только уворачиваться от чужих виноватых объятий и от этих «прости, сыночек», от «прости, пожалуйста, я больше не буду». — Пап, хватит, уйди, просто уйди, пожалуйста, не приближайся ко мне, не трогай меня хотя бы сегодня, пожалуйста!.. — Ну не плачь, маленький, все будет хорошо, не плачь, хороший мой. — Пожалуйста, замолчи, пожалуйста, я прошу тебя, прекрати! Вскоре слова юноши превратились в кровавую кашу — мужчина больше ни слова не мог разобрать, но горячие тяжелые слезы так и лились по лицу Кая, лились и превращались в лавину, они падали на отцовские руки и скатывались вниз, на грязные простыни. Через мгновение Кай уже по-настоящему закричал, себе в руки, пытаясь скрыть свой крик, но продолжая мучиться, продолжая вычерпывать из себя медовый страх, а тот тягучими нитями укутал маленькое тело в свои объятия. Юноша сорвался с места и убежал в ванную, закрывая на ключ дверь и пытаясь забыться. Он начал биться головой о кафель и рыдать, уже громко, без стеснения, но вскоре утихая. Вскоре крик длиною в пять планет прекратился и началась тишина. Начался пустой взгляд, смотрящий в потолок, знающий, что уже завтра его снова возьмут и будут пытать, будут лезть в душу и готовить ее на обед. И вот бы так было всегда. Лучше бы всегда был монстр, потому что наличие этого виноватого взгляда, этих дрожащих рук возвращает Кая в реальность и не дает сойти с ума. Когда юноше плохо, он всегда берет свой телефон, чтобы написать: «Я люблю тебя». Написать и отправить Чон Хосоку, зная, что ему не ответят. Просто знать, что ты кого-то любишь, легче. Знать, что ты к чему-то привязан, намного проще, чем чувствовать себя бесполезной куклой, которую можно только ломать, шептать ей женское имя и пытаться увидеть то, чего никогда больше не будет. Телефон неожиданно завибрировал — и длинными пальцами жертва потянулась к такому знакомому номеру, чтобы услышать «сука, не звони мне», чтобы почувствовать на себе ядовитый взгляд. На том конце провода всегда были только помехи, поэтому Кай всегда чувствовал, что исчезает в них. Будто бы он еще стоит на земле, но в это же время Гудзон смотрит в его гавань и пытается утопить. Голос Хоа слегка растопил оледеневшее после истерики сердце. Ребенок вдруг прошептал: «Простите, я украл телефон хена, чтобы спросить, как у вас дела…» Юноша улыбнулся и почувствовал, как новые дорожки слез снова режут его впалые щеки, почувствовал, а после ответил: — У меня все отлично, солнышко, а как ты? Он снова тебя обижает? — Нет, нисколько, — ответил мальчик, — можно вопрос?.. — Конечно, можно. — А что хен любит? Я его очень плохо знаю, но скоро же праздник… — Хочешь сделать ему подарок? — Кай улыбнулся еще шире, поднимаясь с пола и смотря на свое уродливое отражение в зеркале. — Он любит читать. Подари ему книгу или биографию чью-нибудь. — У вас дрожит голос, с вами точно все хорошо? — А еще он любит картины, ты бы мог нарисовать для него что-нибудь… Хотя нынешний Хосок скорее всего не примет никаких подарков, малыш, лучше не пытайся. — С вами все хорошо? — Конечно, — юноша улыбнулся, заглядывая в отражение глаз своего двойника — и зеркало неожиданно треснуло, — все отлично.

***

— Учитель Ким, почему вы так… Почему вы выгоняете меня, пожалуйста, учитель Ким, мне страшно уходить туда, я не могу вернуться домой, но там не лучше! Прошу, просто оставьте меня на еще один день, пожалуйста! — Уходи. — Но учитель Ким, я прошу вас, учитель Ким, пожалуйста, мне так страшно! — подросток припал к ногам мужчины и стал плакать, стал хвататься за ткань брюк и крепко-крепко сжимать ее в своих пальцах, — пожалуйста, не отдавайте меня им. — Ты опозорил меня, Чимин, ты рассказал все своим родителям. — Но я… Я просто хотел сказать им, кто я такой, вот и все… Вы ведь сами говорили мне, что так будет лучше, что я должен найти себя… — Это не значит, что ты имел право разрушать мою жизнь и карьеру! — Простите… — Я знал, я же знал, что мне нельзя связываться с таким глупым ребенком, как ты, так почему же я… Что я за идиот… Уходи, Чимин, пожалуйста, просто уходи, у меня нет сил больше видеть твое лицо. — Но они… Они же найдут меня… — Чимин, возвращайся домой. Не выдумывай больше ничего, никто тебя не преследует, всем наплевать! Потому что никому ты не нужен! Намджун проснулся в холодном поту, пытаясь отдышаться. Оглянувшись, он вдруг осознал: в нем ничего не осталось. Мужчина с ужасом открыл одеяло и увидел, что у него остались только кости, а присмотревшись в темноту, он понял еще больше: он понял, что в такой же оглушающей тишине умер тот, кого он любил намного больше, чем ту, что лежала рядом и мирно спала, намного больше, чем мог когда-либо полюбить самого себя. Пак Чимин — самое странное помутнение, потому что никогда еще мертвецы не были такими удушающе красивыми, никогда они не смотрели так. Но этот ребенок смотрел, сидел в том углу комнаты и смотрел, шептал мертвыми губами из-под земли, шептал: «Учитель Ким, зачем вы меня им отдали? Думали, я просто смеюсь? Думали, я выдумал это все? Это неправда, они существуют и они страшные, они абсолютно сумасшедшие. Это не я сошел с ума, а они, особенно их главарь. Знаете, что было? Я вот знал, а вы никогда больше не услышите правду, вы потеряли эту возможность, сами ее выкинули, как и меня». Мужчина тяжело вздохнул и прижался к спящей девушке рядом, с болью зажмуривая глаза, потому что видеть снова эти глаза, наполненные болью, эту кровавую улыбку на грани истерики и горячие черные следы от ремня по всему телу, было слишком страшно. Потому что Намджун хотел все это убрать, хотел уничтожить и защитить того, кого сам же и убил, убил не ножом и не топором, а острыми словами. Он вышвырнул того, кому клялся в любви, из дома, словно щенка, а тот вырывался и кричал, говорил, что ему страшно. Но тогда для учителя было гораздо страшнее то, что все в этом маленьком городке из слез обязательно узнают правду, что все начнут тыкать в него пальцем и говорить «влюбил в себя семнадцатилетнего мальчишку, чертов урод», боялся, что девушка, что сейчас мирно спала, узнает обо всем этом, что его родители приедут и снова будут смотреть на него этим испепеляющим взглядом, чтобы в конце концов схватить его за волосы и спросить: «Ты опять позоришь семью?» Для своих почти 30 лет Намджун не просто непростительно многого боялся, но и непростительно чувствовал себя счастливым, когда на него смотрели родные и ободряюще кивали головой. «Да, сынок, хорошо, что ты не стал актером, а пошел работать учителем, как мы тебе и говорили!» — улыбалась его мама, а глупый мальчик внутри взрослого мужчины плясал от радости, а глупый мужчина с мальчиком внутри чувствовал себя по-настоящему живым. «Хорошо, что ты перестал думать о своих увлечениях эти странных, молодец, что нашел себе невесту наконец, как хорошо, что ты стал нормальным» — говорил его папа, обнимая сына за плечи, а тот так радостно рассказывал о своем будущем, будто бы и сам в это верил, будто бы и не думал, что единственное место, где ему хорошо, — маленькая каморка за кулисами актового зала, где можно было увидеть два сломанных глобуса и одного мальчика с черными смольными волосами, читающего книжки на диване и прогуливающего уроки физкультуры. В этом было его настоящее счастье, но Намджун отрицал это. Намджун отворачивался от этого, пытался забыть, что значит целовать эти пухлые маковые губы, забыть, как было приятно проводить по алебастровой коже и оставлять свой поцелуй в ямочках чужих ключиц. — Хочешь убежать от этой правды, да? Хочешь уничтожить меня? — шептала обезумевшая темнота высоким ангельским голосом, надевая на шею Намджуна петлю, — хочешь забыть, как ты обещал мне, что все будет хорошо, когда я расскажу родителям о своей мечте? Хочешь забыть, что это ты виноват? Думаешь, сможешь? Думаешь, ты мог распоряжаться чужими жизнями именно так? Научись сначала жить, а только потом говори другим, что они все могут осуществить свои мечты! Ты не Мартин Лютер Кинг, Намджун, ты никто, просто состоящая из чужих ожиданий оболочка. Ты отдал меня им. Мужчина обнял девушку еще крепче и зарыдал ей в плечо, а та не проснулась: ей было наплевать. В ее мечтах не было мертвого ребенка и ответственности, в ее мире не существовало чужих реальностей, была только одна единственная правда. Учитель хотел бы жить по таким же правилам, вернее хотел бы вообще не иметь никаких правил. Потому что тогда он бы не смог совершать ошибок. Тогда бы эта безутешная вина в лице Чимина никогда больше не приходила к нему и не убивала его одним только своим взглядом, не подвешивала бы его тело на петле своих одиноких слов. И даже если Намджун знал, что этот мальчик, которого он так безумно любил, уже мертв, все равно этот голос заполнял все пространство. И поэтому каждую ночь мужчина поднимался и в холодном поту садился писать. Чертов графоман. — Думаешь, сможешь словами искупить свою вину? — улыбалась темнота из-за спины. — Ты не Мин Юнги. Ты не сможешь это сделать. Даже он не смог.

***

— Ты собираешься выходить или нет? Давай же, у меня нет времени, чтобы тратить его на тебя, ребенок, — недовольно процедил Хосок, — выходи уже и иди на опознание, я не стану делать для тебя исключение. Ты там вообще? Чонгук? — Я… Сейчас выйду… Подождите, пожалуйста… — Я же сказал: ждать у меня времени нет. Выходи немедленно. Мне похуй, что у тебя и сколько ты не выходил, сейчас ты должен. Чонгук отшатнулся от двери и, обняв себя руками, снова стал ходить туда-сюда, нарезая сложные геометрические фигуры. Подросток то хватался за свои волосы, то прижимал руки к голове, то начинал нервно сдирать кутикулы ногтями. В голове ядерное оружие, в сердце — пустота. И он ходил по вороньим крыльям, чтобы окончательно их сломать, чтобы в конце концов прошептать «прости». Хосок снова неодобрительно начал ругаться и стучать в дверь, из-за чего мальчик закрыл руками уши и присел на корточки, глядя в пол. — Блять, слушай, я же сейчас сам войду, ты так этого хочешь? Хочешь, чтобы тебя кто-то спас? Руки подростка задрожали еще сильнее, он прислонился лбом к полу и сдавленно прохрипел: «Подождите». Никто не понимал. Хосок не мог понять, что значит «выйти», что это такое. Что такое «бояться улицы», потому Чон Хосок боялся только самого себя. А Чонгук боялся всего, что находится вне его тела, всего, что стоит дальше теплых рук его матери и одиноких стен. Потому что там мог быть только позор. И было страшно ломать все то, что ты так долго строил. Особенно страшно было из-за того, что все это сломалось самостоятельно. Чонгук думал, что умереть должен был только он, что только он один был достоин смерти, потому что это именно Чонгук не спас Тэхена, потому что только Чонгук вверг свою собственную маму в мир страданий. И поэтому умереть должен был он. Почему его просто не раздавила еще эта вина? Почему потолок, не желая хранить под собой этого висельника. Но он не умер. Он был жив, а все, что было ему дорого, исчезало на его же глазах. И поэтому он боялся выходить. Завтра наступило, но он держался за «вчера» так, как держатся за выступ те, кто свалился вниз. Хотелось просто закричать, но он только сильнее сжал себя и зажмурил глаза, пытаясь сдержать свои слезы. Нельзя плакать. Мамы больше нет, теперь его некому защищать. Теперь уже никого нет. Чонгук должен выйти. И он попытался. Он подполз к двери и дрожащей рукой схватился за ручку, но что-то внутри вдруг оборвалось, разрушилось — и он вновь свалился на землю, потеряв все свои руки и ноги. Его глаза выкатились и оказались в углу рядом с пауками, пальцы выпали и разбились, позвоночник, обидевшись на весь мир, убежал к другому владельцу. Где же сердце? Где-то, до куда кукольному личику с изуродованными губами уже не дотянуться. Мальчик еще раз рвано выдохнул, подтягивая все свои развалившиеся органы и собирая себя снова. Он поднялся с колен и дотронулся до ручки еще раз, а после отшатнулся, словно та была сделана из раскаленного железа. И в один момент все стало распадаться. Но Чонгук должен был быть намного сильнее, поэтому он снова и снова пытался прикоснуться к тому, что делало ему больно, пытался выйти, но бороться с собой было намного сложнее, чем просто убивать себя в этой комнате. И поэтому Чонгук начал бить себя по рукам и шептать себе хриплое «давай, давай же, ты должен». И он бы, наверное, вышел. Он бы, возможно, сделал этот свой первый шаг самостоятельно, но Хосок, которому надоело ждать, открыл дверь самостоятельно, схватил подростка за волосы и стал тащить вниз по лестнице, а после выкинул его на улицу. — Дивный новый мир, Чон Чонгук, наслаждайся, — раздраженно сказал Хосок и закурил, — сколько ты там из дома не выходил? — Я-я? — Нет, блять, твоя мама. — Хватит! — зарычал Свинья, подбегая к мальчику и поднимая его на ноги. — Ты что, придурок, вытянул его самостоятельно? Ты хоть знаешь, сколько всего ты нарушил, ублюдок, да что ты- — Ой, мне похуй, я не хочу никого из вас слушать, — огрызнулся детектив и сделал затяжку, а после выкинул сигарету на газон, — нам нужно было, чтобы этот спиногрыз вышел из комнаты, так? Он вышел! Хвала и слава Чон Хосоку! — Да он дрожит весь! И все из-за тебя! Свинья стал отряхивать мальчика от грязи и пыли, поправлять ему волосы, а сам Чонгук стоял, прикованный к земле, мечтающий убежать и спрятаться под одеялом. Но он должен был идти дальше. И он шел. Мальчик сделал первый шаг. Шаг назад. Сделал, а после стал пятиться обратно к дому, но Свинья схватил его за хрупкие плечи и остановил, а Хосок злобно улыбнулся и пошел в дом, чтобы взять для подростка куртку. Юноша шел в самое безопасное место на свете, а Чонгуку казалось, что больше он просто не сможет сюда вернуться, что дом за его спиной кричит, словно загнанный зверь, плачет. А мальчик стоит и под его тяжким взглядом прогибается. Солнце слишком яркое, ноябрь слишком мерзкий. — Ты что, дневник ведешь? — спросил вернувшийся с женской ветровкой и блокнотом в руках Хосок. — Это… В дом занесло потоком. Это дневник Мин Юнги. — Того самого? — удивился Свинья. — Ему было мало жертв? Он решил еще и дневником своим убить, что ли? — Прости, мальчик, но я его заберу. Мало ли что. — Н-но там нет ничего такого! Там просто его… Там просто его мысли и ... — Заткнись, иди в машину, чего встал, — процедил детектив Чон и пихнул Чонгука в сторону автомобиля. — Хосок, — серьезно начал Свинья, — не дави на парня, хватит. У него умерла мать, думаешь, ему сейчас легко? — Думаю, ему сейчас отлично! Что вообще могут матери? Мир не такой сложный, все на самом деле просто. Поэтому и родственные связи, и любовь — все это ничего не значит. — Если в твоей жизни было много проблем, это не значит, что для всех все так устроено, идиот, иди домой и протрезвей, пойдешь работать в ночную, ребенка я сам отвезу в морг. Мужчина осторожно усадил дрожащего подростка в машину, накинул ему на плечи куртку его матери, а после сам сел на водительское сидение и завел машину. Уезжая, он смерил юношу тяжелым строгим взглядом, а после скрылся в ноябрьском тумане. Хосок так и остался один на пустыре чужого дома, оглянулся и, закинув в рюкзак дневник, пошел вниз по улице, чтобы прогуляться. Ему нравилось это делать, а особенно ему нравилось идти по заброшенному району, где стоял всего лишь один заброшенный дом с, вероятно, некогда красивым садом. Детективу нравилось, что окна этого дома были выбиты, а кровать вынесена к болоту, где ее окутали мох и паутина. Возвращаться домой юноша сегодня не планировал: у Хосока не осталось сил видеть лицо этого ребенка. И поэтому он просто остался у заброшенного дома с никому не нужным дневником и пустой головой. А Чонгук тем временем умирал на сидении полицейского автомобиля. Потому что за окном струился безымянный город с такими же безымянными улицами и людьми без лиц. Потому что мальчик боялся заглянуть немного дальше и вспомнить тех, с кем учился, тех, с кем когда-то дружил. А еще больше он боялся посмотреть в самого себя и ужаснуться. И хуже всего было то, что полицейский участок стоял рядом с домом Тэхена, всего лишь в паре метров от него. И там горел свет. Но подросток точно знал, что там не было Тэхена, потому что если бы он там был, Чонгук ни за что бы не запирался в комнате, ни за что бы не стал ссориться с Нгуеном — своим лучшим другом. Потому что в этом не было бы смысла. И тогда, возможно, никто бы из них двоих не рыдал в маленькой каморке за кулисами, никто бы не сходил с ума и кричал это отчаянное «ненавижу тебя, ненавижу, почему ты его бросил?» — Не переживай, Чонгук, это не займет много времени, тебе просто нужно будет подписать документы. — Как она… Умерла? — Ее убили. Тело было найдено на сцене школьного театра. — Что?.. — Мне жаль, малыш, но так и есть. — А… А учитель Ким, то есть… Ким Намджун знает об этом? — Его скоро арестуют. — Зачем ему было убивать мою маму? — подросток вжался в сидение. — Это же бессмысленно… — Не я веду это дело, поэтому не знаю подробностей. Он преподавал у тебя литературу? — Он… Да, он, — Чонгук попытался смахнуть свои подступающие слезы, — он вообще много чего сделал для меня и моих друзей. Он говорил Тэхену, что тот сможет стать актером, Тэ верил ему. А меня он никогда не слушал. Нгуена он поставил играть главную роль, хотя тот и не был талантлив. Он сделал это для того, чтобы тот смог принять себя. Я… Я всегда думал, что Ким Намджун потрясающий человек.