арматура.

                    вместо адекватного привет, хён, как дела; как твоё самочувствие в этот очередной день; ну, ещё же не сдох на старости своих лет или хотя бы обыденного взмаха руки слышится лишь скрип декабрьского снега под ногами; тишина повисшая между; ослепительная белизна; опять вспышка света, лишь раздражающая вечером — сан жмурит глаза, когда вывеска рядом загорается красным цветом.       алый — растекается под ногами тут же ленивой лужой; на улице вновь минусовая температура; пальцы ни черта не согреваются в обрезанных чёрных перчатках. минки — он тоже не греет; не должен; бесполезный чуток. стоит рядом и качается с носков на пятки. туда-сюда — туда-сюда. опять в своих летних найках утопает среди декабря и бордовых оттенков, а в его волосах застревает — морская зелень; контраст; спутанные пряди; левая бровь пробита серебром; виски выбриты в домашних условиях —             самим саном в приступе деперсонализации.             снова.       разговор не задаётся с самого начала; как всегда у них выходит. шумный центр индастриала; вывеска круглосуточного магазинчика зависает и моргает раз в секунд сорок, если не чаще. а цвет сменить — всё не получается. чхве сан шутит вслух про то, что он ко всему прочему, может, эпилептик, и ему нахуй не сдался такой парк аттракционов. ему вообще — нахуй всё это. ещё кивает в подтверждение своих слов, пока минки прячет дебильную улыбку в вороте кожаной куртке.       бэдбои нынче в моде, кажется. чёрный водостойкий карандаш поперёк невыспавшихся век; пирсинг прямо на лице; голыми руками он цепляется за ледяные пальцы сана. а ещё в био его популярного профиля инстаграма прописаны все привычные правила для таких людей, как он сам. это их обыденные нормы; мантру, которые они читают по утрам и не сходят с истинного пути. минки не возьмут в исламисты. его личный пояс шахида состоит из пока что живого сердца в груди и чхве сана, у которого под ногтями декабрьская белизна вместе диагнозом из аффективных расстройств. эпилепсии, к счастью, нет. поэтому вывеска рядом — лишь раздражитель.       он предлагает минки наконец-то двинуться хоть куда-нибудь; просто вперёд; да хоть в тот же в самый ад — сон шумно хмыкает под нос, что они вроде как уже — тут. и не сдвинуться больше с места; даже светофоры горят этим самым разъедающим внутренности красным цветом, замещая собой привычный жёлтый. зелёного — никогда более не будет. не поедут машины с выхлопами серости; у мальчика чхве сана не получится сорваться с места и — под колёса с разбега, как он делал много лет назад под первым впечатлением от дэйдримера; перекошенное; сглатывает недовольно, потому что во рту привкус не чужого поцелуя вовсе.       минки всё ещё следует своим дерьмовым канонам, а сан ощущает горечь на языке. лицо и пальцы каменные — сон вовсе не греет его; ни руками, ни тем более — присутствием. так не должно быть у нормальных людей, но у старшего справка с печатью лечащего врача, а минки просто —             он говорит, что до ранга влюблённая парочка им также далеко, как индастриалу до мира и порядка.       смешная шутка.       сан же уже третий год — не выходит дальше своего района; этих каменных стен с неоновыми вывесками; границ, которые он расчерчивает белым мелом, нагло одолженным в полицейском участке напротив своей квартиры в многоэтажке. судимость — нечто условное; прописанное между строк и диагнозом, установленным врачом поспешно во время следствия. все препараты под строгим рецептом; завязанные на горле узлы и ещё одни — рамки.       сан ненавидит ограничения, которые по щелчку треморных пальцев появляются в жизни. в те дни — нет ничего нового; уставшие глаза в зеркале; синяя зубная щётка — зубной порошок со вкусом мятной свежести. пемолюксом бы вычесть все рожи, которые его окружают каждый ёбанный день. отчёты похуже чем на работе и универский недописанный диплом, залитый энергетиком; съемка ещё одних показаний; камерой тычат чуть ли не между ног; ответы необходимо давать предельно честные и, желательно, без мата — всё будет использоваться на суде. сан — рыть могилу самому себе не привык; никогда уже не будет настолько; у него всего лишь аффективные расстройства, среди которых дистресс, депрессия и летальность сказываются — надменной усмешкой.       он шлёт всех нахуй, поднимаясь из-за стола рывком; это то, что заложено в его личных канонах. и никто не сможет сказать что-либо сану против этого. кто-то злится громко в ответ; выключается камера; удар — куда-то по рёбрам; пронзающая боль. в таких случаях нужно незамедлительно действовать — перочинным ножиком в район селезёнки. люди вскрываются как консервные банки; всегда — просрочены; всегда — безвкусные и поганные шпроты, где у рыбок выколены мёртвые глазки. томатный сок; красный вновь — в нём утопаешь жилистыми пальцами; пачкаешь ядовито-светлый снег даже при ночной темноте. весело-задорно. сану — без разницы.       на стандартной процедуре взятия показаний ему приходится молча терпеть и носить маску человека, который ходит в специализированную аптеку ради целого полиэтиленового пакета алколоидов; нормотимикадов, антипсихотиков и антидепрессантов. выходит до смешного — погано. но это, в принципе, — правда. всё подтверждено голубой печатью лечащего врача, который куплен проверенным адвокатом; выигрыш дела обеспечен; связи установлены; нужно просто — немного времени; и потерпеть, сан-и.       получаются какие-то забавные игры в прятки. камеры наблюдения следят остаток месяца до судебного заседания с ним в главной роли; не прячется около круглосуточного супермаркета через два дома от своего подъезда; машет средним пальцем тому человеку, который, возможно, попытается посмотреть эту запись позже. типа, вот этот чокнутый взял в четыре часа утра по корейскому времени килограмм соли; ещё две упаковки зубного порошка теперь уже с экстрактом коры дуба для кровоточащих дёсен; мятный ментос; двухлитровую бутылку пепси зеро по скидке и заплатил это всё кредитной картой, у которой задолженность из-за купленных позавчера лекарств равно ста сорока трём баксам.       каждый шаг — записан в личное досье. зачем все эти вещи ему среди ночи, сану придётся отвечать на ещё одной сдаче показаний в два часа этого же дня; в ближайшем отделении полиции; напротив ухмылок ублюдков и камеры с раздражающей горящей красной лампочки при записи видео. а он просто натянет рукава вишнёвого свитера на пальцы и пожмёт плечами, мол, я всего-лишь хотел взорвать всех вас к хуям с помощью мятного драже и колы, и с карманами, набитыми рассыпчатым дэйдримером с нашего прекрасного индастриала, но —             дереализация мира, конечно, такая себе ебанина в голове.       он сыпет себе на макушку соль вперемешку с зубным порошком под видом психотропных крошек и истерично смеётся. нотки злорадства и рано или поздно его победы сменяются тяжелым кашлем. хватает обветренными губами морозный воздух; всё ещё декабрь — волки гуляют меж домов и подтирают ободранными хвостами свои следы. сан не такой. он работает до пиздеца грязно, потому что так его учит жизнь, которая заканчиваться легко и просто не собирается. он не должен прятать то, чего добивается таким трудом; болью. его гордость — почти что современное искусство. это нэт-арт среди их чёрно-белой реалити. кто-то клепает смешные картинки с котятами и американскими рэперами, кто-то пишет трёхтомные скрипты, заставляющие работать всю систему пентагона по одному щелчку левой кнопки мышки; знакомый ёсан — успешно коллекционирует души бродяжек. но всё это — настолько скучно; однообразно; примитивно для людей, что бьют в грудь и называются себя верхушкой цепочки эволюции.       это нихуя не так.       люди и разумность —             так ещё катахреза.       наверное, поэтому сан без страха и лишних вопросов тянет минки за собой и шипит под нос, что опять словил эти слабоумные флэшбэки трёхлетней давности. с тех времён — особо ничего и не меняется. на его левой ноге затянутый ошейник с вновь — мигающей алой лампочкой; словно детонатор из дешевых американских боевичков с молодым томом крузом. минки же каждый раз шутит — пояс шахида; килограмм тротила. зона поражения — метр; быть может, даже полтора. разрыв внутренних органов и смертельный исход для них двоих обеспечен. забавно, не правда ли, хён?       представь, что в один прекрасный момент, кто-то нажмёт на кнопку в своём офисе, а тебя больше не станет. мигом сотрутся все твои клинические диагнозы и больше не нужно будет пить горсть капсульных таблеток для микрофлоры так, словно ты принимаешь всего лишь антибиотики. организм привыкает ко всему; к изменениям в местном климате; к раздражающим соседям со старым пианино и мелкой шавкой-ребёнком этажом выше; к привычкам минки, который делает из их межличностных — какой-то цирк. даже против лекарств, которые сан меняет каждые полгода, находятся — антитела.       быть может, так даже к лучшему. тогда бы он не был бы тем человеком, коим является — сейчас. свободной рукой поправляет пряди на макушке; в эти сутки он сливается с неоном; перья — алый; взъерошенный кровавый. ловит на себе выразительный взгляд минки, который вроде бы за столько времени видел и более странные вещи, но. это чхве сан — его адекватные оправдания сжимаются до карманной сингулярности чёрной дыры. горизонт событий его странной жизни пересечён ещё в подростковое время; дороги назад — нет. вперёд тоже — не существует.       старший, встав на носочки, шёпотом говорит минки на ухо, что иногда реальность для него в один миг схлопывается, и он на какой-то момент не существует. его звучное имя и тело вычёркиваются из мировой истории; отчёты в полицейском участке истлевают за доли секунд; в квартиру сана заезжают совсем незнакомые люди и спят на его диване; а сам минки забывает человека, ради которого проживает день за днём в индастриале и берёт за свой счёт дэйдример. в такие моменты сон не думает — кому он там изменяет и как себя чувствует сан, потому что самого старшего — не существует.       о, эта дереализация. весёлая штука. он к ней привыкает и начинает даже — отличать. ледяными пальцами ближе к минки; готов губами мазнуть по чужой щеке и почувствовать слой тонального крема; косметика; скрыть изъяны личности; попытка сделать из себя как человека — нечто красивое. следующее обновление инстаграма сона обязательно будет с его селкой среди неоновых вывесок центра. и никогда на его странице не появится сам сан — даже его кусочек; новый непонятный оттенок волос; красивые запястья; совсем девчачья талия среди простыни и полутьмы. это ещё один пункт его био бэдбоя.       самая большая дыра на планете — это межличностные отношения; признания какой-либо привязанности; слово начинающееся на л с привкусом ванильных историй школьниц-девочек и страшненьких домохозяек. минки не нужны метки на своём теле; попытки сделать его стационарным; минки — антипассионарен. по крайне мере, так ему нравится думать, и.       ему просто нравится иногда быть участником игры, затеянной саном ещё с универских времён —             экстаз.       потому что их реалити — это безудержно пустое и серое место. как в тишине лежать на кровати дома и глазеть в потолок; подкидывать теннисный зелёный мячик вверх и тут же ловить. игрушка ещё от псины осталась; самой собаки — нет. усыпили; придушили инъекцией в мышцу. так почти со всеми когда-то любимыми вещами в жизни минки; обыденность; надоевшая закономерность, приправленная творчеством данте алигьери флорентийского периода; цитировать — нет смысла. любые отсылки в их повседневности встречены многоточием.       если бы людей можно было добавлять в чёрный список, то он бы сделал это с каждым встречным. начал бы — с сана. ради интереса; любознательность — не грех. а старший бы проигнорировал попытку избавиться от себя. держит минки теперь уже за запястья; обхватывает почти полностью и уводит от центральной улочки; прочь от ярких огней; куда-то, где камер наблюдения намного меньше, а границы района ещё не закончились. его домашний арест истекает через полторы недели от нынешней ночи. за три дня до нового года, когда можно будет украсить квартиру — гирляндой. небесно-синий; выедающий фиолетовый; миленький зелёный. красный — сан всегда включает этот цвет обратно и радостно хлопает в ладоши.       в алом есть нечто —             родное.       в минки, наверное, тоже. потому что всё ещё не отпускает от себя; снег скрипит под ногами; до сих пор ебучая зима; сону в кожаной куртке и летних найках, кажется, совсем поебать. переступает быстро; излишне легко успевает за старшим; не понимает, зачем так торопиться, потому что у них впереди ещё целое — ничего. сана не ждёт завтрашний день; у него не существует больше учёбы или работы в офисе; его день равен бодрствующей ночи. сутки — не двадцать четыре часа, а — круг тильзитского сыра, который он каждый раз делит на удобные для себя части перочинным ножиком.       минки знает — тот всегда лежит в заднем кармане джинс, и это самая первая вещь, которую старший достанет в случае пришествия антихриста или приступа ангедония. чёрно-белый мир в такие моменты становиться ещё более мёртвенным; выцветшим; дифсорийная реальность заставляет сана выть среди ночи; без луны. нет радости; нет снова счастья; не выходит смеяться звонким смехом от безумия вокруг себя и тупости высшей цепочки эволюции. его убивает узость людского мышления и отсутствие попыток населения земли хоть как-то оправдать себя в идиотизме и ущербности.       и сану приходится выходить из этого состояния — самостоятельно. шаг за шагом; не по дорожке, который ему прописал лечащий врач, что на прошлом приёме добавил ещё один диагноз в его медицинскую карту. это всё — химические попытки восстановить тот разум, который превосходит другие. или же полностью — деградирующий. старший хмыкает звучно, заворачивая за ещё один угол лабиринта его района; он знает тут каждый миллиметр; белые пятна камер наблюдения; пересмены у охранников. сан за целых три года среди очерченных границ учится жить иначе, но ничуть не хуже. минус лишь — любимые уголки индастрала под запретом; за три года он ни разу не встретил ёсана; не обойти систему; не изменить координаты; не снять с левой лодыжки собачий ошейник. нажать на кнопку детонатора — уже поздно. ему остаётся полторы недели в режиме особо опасного человека; затем — ещё одно подобие свободы. его имя теперь вечно будет стоять на учёте; выезд из страны — пожизненно запрещён. как же жаль — сан трагично вздыхает и качает головой, когда адвокат сообщает эту ужасную новость.       по обычным документам его не выпустят; досмотр; проверка по базе данных; тут же красная кнопка и вооружённый отряд, чтобы опять провести в комнату серых тонов. сан знает — всю систему. и знает, что через проверенные связи на границе с северной кореей для него будет всё равно открыт целый мир и маленькая австралия. вопрос лишь в другом — нужно ли это. актуальность. минки изгибает пробитую бровь и в ночной тишине не решается спросить у сана — что дальше. не в этот самый момент; а после — освобождения. потому что даже у бэдбоев с девчачьей душой могут быть свои планы на пучок неизлечимых аффективных расстройств. не любовь до гроба или вдруг киношное признание в чём-то после трёх лет цундерной привязанности. нет. минки не такой — в его голове совсем иные расчёты, которые вряд ли смогут предугадать ближайшие планы этого человека.       сан вряд ли сам знает —             что от себя ожидать.       грубый наст вбивается в подошвы ботинок; минки держится за старшего, чуть не запинаясь и не падая вниз; в пропасть; прочь от сановских причино-следственных и его псевдофутуризма, построенного на границах метафизики и первобытного культа. шаманизм прячется чёрными перьями в расширенных зрачках чхве сана; у этого синдрома нет названия; этому нет оправдания. да никто и не — ищет. они забиваются во двор бывшего мясного магазинчика, который переквалифицировался в начале осени в детский магазинчик. только самые лучшие игрушки для ваших личинусов по самым низким ценам; усмешка довольная; ребёнок плачет почему-то, а в его комнате начинает вонять мертвячиной.       родители не сразу понимают; паникуют; пытаются разгадать этот кубик рубика; пазл складывается, когда в детской кровати находят — белых опарышей, а у плюшевого зайца лапки и уши сделаны всего лишь из свиной кожи. мило; весело; так — задорно. экологически чисто. сану нравится такая акция этого магазина. и тут — нет камер; опускается на бетонные ступеньки чёрного выхода; острые колени, перетянутые чёрной джинсой.       в такие моменты минки смотрит сверху вниз и мечтает ради самого обычного эксперимента ударить ногой старшего — прямо по лицу. жаль, всего лишь летние найки; жаль, что сану ничего не будет с такого рывка, а перочинный ножик окажется в чужой ладони за — полторы секунды; ещё тридцать миллисекунд, чтобы самому старшему метнуть лезвие и вонзить его через кожу чёрной куртки. и тут — никто не заметит этого алого перелива; минки ничего не успеет сделать от такой вполне естественной самозащиты; улыбнётся. и почувствует уже на себе историю, насколько легко вскрывать людей; как привыкаешь к этому процессу на буквально второй раз.       всё ещё — консерва с кильками в томатном соусе; вонючая хуйня; ничего полезного. и сам минки — такой же бесполезный, как рыбёха. только иногда — пытается выбиться на берег и показать, что, вот он, такой крутой и отличающийся от всего стада. ага, как же. чёрный — вечный трэнд из века в век. нижнее веко подводят только пидоры, а инстаграм с хэштэгами на английском и китайском — хах. даже комментировать нет смысла.       минки — нихуя не особенный. сан не говорит ему это прямыми словами, но показывает в мелочах; в обобщениях, где мусор равен людьми, а сам сон неожиданно входит во всё понятие человечности. простая математика средней школы, где даже складывать не приходится. такая позиция, быть может, и задевает чувство собственной гордости; пробуждает азарт; попытки доказать, что сегодня — новый день и теперь он нанизывает реальность на нити, а не его ебут, но. сан мотает головой и хлопает ладонью около себя — место присесть хватит якобы. не для этого. минки думает, что его используют — старший кивает в подтверждение и спрашивает немного охрипшим голосом от раздражения. выжидает; волки гуляют где-то на соседней улице; упорно прячут следы своих лап и воют истошно — стоят на страже.       глаза сана перечёркнуты чёрным; без макияжа; сами зрачки — червоточина в другую плоскость бытия. ящики пандоры этой вселенной вскрыты и все нечисти под шум шабаша сбежали во время хэллоуина куда-то — в эту мглу. чхве сан исколот изнутри своими синдромами, которые живые люди и лечащий врач привык называть какой-то там очередной группой психических заболеваний. лечить — препаратным методом и пастельным режимом с кружкой травяного чая. в совокупности домашнего ареста для старшего это идеальные условия приобрести оболочку адекватного человека их реальности и через полторы недели сняться сразу с двух учётов, но — практические невозможно. не потому что — неизлечимо. сану не нужно это — ещё одна печать в медицинской карты и бейджик барана из стада, чтобы вернуться в офис сетевой компании. нахуй. не выдержит. такие как чхве сан не то чтобы ломаются — они сами режут всё вдоль и поперёк. в прямом смысле — тянет вдруг минки за низ куртки выдыхает в ночной воздух уверенную просьбу.       ему нужно сейчас не так уж и много. это не ломка или необходимость. сан —             автономен от физиологических потребностей и привязанностей к смертным.       а минки, игнорируя недовольство, ютится рядом; зарывается в ворот кожаной куртки; считает про себя те самые секунды, затем — расстёгивается резко. внутренний карман; от него несёт — неприродным; инородным. это концентрация синтетики и личностей, созданных искусственным путём. сан — тянет ладони вперёд; соединяет их лодочкой; на миг кажется — таким обыденным и живым. его губы почти походят на улыбку человека, что по утрам смотрит новости с кружкой кофе; не опаздывает на работу в офис; ненавидит своего начальника; подкатывает к противоположному полу и раз в две недели звонит пожилым родителям. всё по канону людской нудной реальности.       правда, как жаль, что сан даже имена своей семьи — не знает. стёртые из воспоминаний лица; флэшбэки жизни начинаются с университетских годов. лечащий врач говорит, что дело в том — нынешнего чхве сана раньше просто-напросто не существовала, как личности. деперсонализация; точка отчёта — переломный момент; сингулярность, к которой старший возвращается раз за разом и говорит о ней с такой тёплой —             улыбкой.       его ладони в обрезанных перчатках всё ещё — лёд. минки достаёт из внутреннего кармана плитку, по форме напоминающую обычную шоколадку; даже фольга в полутьме ночной отдаёт — серебром и шуршанием. о, этот индастриал; магическое место; безумные люди, продавшие свои душу даже не дьяволу. хуже. доберись сан до тех улиц — весь мир бы приобрёл новый круг ада; во главе — сверхчеловек вовсе не фрейдовской теории. никаких сублимаций и животных начал.       минки уверен, что при желании это хён просочиться в каждую жизнь из семи миллиардов; перестроит на молекулярном уровне их всех — либо уничтожит, выбрасывая мусор с временного периода их вселенной; либо расширит грань познания — хотя бы до половины своего разума. малую часть знаний; не безумия того самого. культ — посвящения. это затягивает морской пучиной; он знает сана достаточно, чтобы уверить в его силу, но сам — на уровне вытянутой руки. быть может, инстинкт самосохранения; быть может — необходимость стать особенным без чьей-либо помощи. сам же — не отказывает.       он проносит раз в полторы недели из дальнего и поганого района индастриала (где шавки едят сами себя; балет бультерьера; бесполезные погони за хвосто) — дэйдример. за свой счёт; новые люди, со спрятанными за масками лица; акценты — вовсе не китайские. смешанный диалект всех народов мира; свой язык — анемичные души, которые пытаются заключить лунный свет в физической форме. сан говорит, что этот дэйдример — не просто очередной наркотик, придуманный, чтобы сбежать от реальности; забыться; создать свою псевдореальность.       в нём гораздо больше — изломанных линий; границы стираются, а на их места просачивается живая неопределённость. неизведанность — девяносто шесть процентов людей после пробы дэйдримера не выживают; опухшие языки, вывалившиеся из мёртвого рта; зрачки, покрытые снежной катарактой; сердце не выдерживает куда быстрее, чем разуму удаётся осознать открывшиеся перед человеком возможности. разрыв сердца. выживают — единицы. желающих рискнуть и попробовать — тысячи смертников. минки чувствует себя одним из таких каждый раз, когда.       ещё одна встреча с уже проверенным поставщиком; его волосы в этот раз отдают, кажется, унылой сиренью; говорит быстро — нагло, а глаза — не верят. минки сложно так легко забыть; нелепый; тот факт, что он возвращается живым раз за разом. ещё одна плитка дэйдримера; покупка — перевод на мобильный банк; наличка устаривает, уступая современным технологиям жизни, а в индастриале действуют уже свои законы купли-продажи. однажды полиция сделает набег на притон этих химиков-самоучек, а пока что.       минки далеко до сановской дереализация мира; он всего лишь помогает тому, кто когда-то отплатит ему чем-то великим, если не просто прирежет его во дворе этого бывшего мясного магазинчика. шея — красивая; пойдёт на самые дорогие игрушки разбалованным детишкам. они будут рады — а минки уже без разницы. он не отрицает летальный исход своих желаний; итог этой всей затеи не стоит риска быть вскрытым; выкинутым на отходы; пальцы и уши — волчарам, бродящим на соседней улице. всё ещё декабрь — протяжный вой и прогрызающий до дрожи холод.       сан прячет наркотик куда-то около сердца, которое якобы у него есть —             минки не уверен, что это существо вообще живое, но.       по крайне мере, их поцелуи — должно быть всё ещё реальны. они не закодированы двоичным кодом и в них нет никаких подтекстов и биполярных намёков чувств. минки перед сном каждый день перечитывает своё био в инстаграме, где прописано — никаких межличностных; привязанности души; влюблённость — для слабых людей. ему не нужно быть кем-либо, чтобы быть счастливым. сон сам по себе — способен создать алкоголем или мыслями, или фильмом по кабельному телевидению собственное понятие радости. для этого не нужно говорить мерзкое люблю. больше — не. поэтому — сан идеальный. и его поцелуи — они невменяемые, как и сам старший с букетом диагнозов человека, родившегося в психиатрической больнице. он говорит — меня могли бы назвать гением, если бы люди осознавали ошибки своей тупости и ограниченности. перечисляет ли он к смертным минки —             скорее всего да.       но всё равно целует — жадно; удивительно по-живому для человека, который отрицает своё существование в этой вселенной; как часть — человеческой подсистемы. его язык влажный; животный скорее — пальцами ледяными цепляется каждый раз за лицо минки; давит; делится своими цветами, которые сон будет затем рассматривать у зеркала дома; ругаться; материться; водить подушечками пальцев — после. вспоминать. так по-человечески.             но пока что он может лишь тянуться к губам, которые невольно внушают ему чувство — особенности. сам минки никого не греет; не отдаёт так достаточно; сану, быть может, это нахуй и не надо. но его поцелуи. от них внизу живота — стягивает приятно; жмётся ближе к старшему; выдох; языком — по сановскому. необычно шершавый; норма; выдох; опять — чувствуются острые зубы. оттягивает. минки задыхается на этих ступеньках тысячный раз за три ёбанных года. злится — декабрь.       летом — легче. не так холодно; светлее; видно глаза напротив — чёрные расширенные зрачки даже без принятия дэйдримера. бездна и вправду может вглядываться в ответ. с чхве саном — иначе чем с кем-либо. минки осознаёт — кормление дикого животного это лишь иллюзия приручения; преданность не заложена в генах таких существ. мифическое создания. сан смеётся в поцелуй и одну ногу перебрасывает поперёк колен сона; нагло; к себе; знает, как отблагодарить этого иногда такого мальчишку; зарывается одной рукой в его нелепые бирюзовые волосы. недостаточно алого, но больше — ещё рано; пока что. возможно когда на левой ноге снимется окова раздражающая и его границы расширятся хотя бы до тайных уголков индастриала и старой доброй квартирки ёсана — тогда можно будет показать минки нечто большее, чем неоновые вывески и напускную уверенность в собственной силе. открыть границы разума можно лишь через ту самую —             боль.       горячая, ежемоментная и режущая —             боль.       вдох истекает; надо брать ещё воздуха; морозный — ночной. минки жмурит глаза и чувствует у брови чужой язык — сан усмехается утробно и облизывает таким уже привычным движениям пирсинг; серебро; сам сону — иглой без антисептика; гигиена бессмыслена и бесполезна. молекулярный уровень мира — эволюционирует каждую секунду, создавая новые формы жизни, что через пару миллиардов превзойдут людски прогнозы и фантазии английских фантастов. и только сами люди — стоят на месте.       сан шепчет в ухо недовольно — сколько можно быть такими. не поясняя. минки не нужно это слышать — не поймёт. он хочет в данную секунду лишь одного; вновь губы на губах; ладонь старшего в обрезанных перчатках накрывает пах — физиологическое; желанное; как дать лакомство собаке, что принесла палку. метод кнута и пряника. минки — хороший мальчик; слышит вслух; в ответ — сон сдерживает стон, вспоминая о своей гордости.       на улице минусовая температура; по прогнозу местной метеостанции к новому году должен выпасть трёхмесячный слой осадков; аномальная зима. декабрь уже — холодом под кожу. и сан сам — в чёрные джинсы своими ледяными пальцами; контраст. по нёбу размазывает мороз, заставляя минки сократить расстояния между ними. сон проклинает матом эту зиму, и двигается бёдрами сам; рвано; на своем члене чувствует — касания. ткань перчаток лишь раздражает; сан — давит ногтями и дрочит ему издевающе медленно. мутно, тошно — минки низким басом хнычет недовольно в чужие губы. даже тут — правила игры человека, который, наверное, и его считает — очередным отбросом. материалом. бесполезным щеночком. и образ бэдбоя рушится на ступеньках бывшего мясного магазинчика. возбуждение сменяется более сильным желанием почувствовать больше — глубже поцелуй; резче движения на члене. перед глазами картинки цветные и в ашди качестве, что — вовсе не рука, а андрогинное тело чхве сана. его бёдра и кости, которые —             хочется переломать.       хах —             смешная шутка.       потому что — минки иногда думает, что старший и мысли умеет читать. всё эти никчёмные фразочки живого обычного, блять, человека. сон злится — его выворачивает наизнанку от желания нормального секса и заломать на первый взгляд хрупкого сана. но — лопатки касаются холодного бетона; чёрная куртка собирается неудобной тканью под спиной; минки отводит глаза, потому что — ему страшно. он не готов в этот момент смотреть в глаза человеку, который способен переломать горизонт событий их мира. что уж говорить, про — позвоночник. хрупкие кости и беспомощные суставы. сам сон — чувствует себя никчёмным, когда прогибается на ебучих ступеньках от всего лишь руки. сан больше не целует; лишь тяжелое дыхание — низкий рык, и ничего не остаётся от милого старшего, при улыбке которого появляются ямочки. в принципе —             ничего.       выворачивает нахуй; минки кажется, что ему дрочит — какой-нибудь ебучий антихрист; апокалипсис начинает с чёрных зрачков чхве сана и белого шума; его болезнь не ограничивается медицинскими терминами. старшего — невозможно ограничить; его разум; его поведение, что —             сводит с ума.       так вот —             как это называется.       у губ сана терпкая горечь медицинских таблеток и отрешенность к людскому обществу — он открывает все засовы на тех дверях разума, что минки ранее и не видел, но — лишь секунда. короткий миг, пронизанный болью настоящей реальности — сон не сдерживает среди пустого истошный крик вперемешку с грубым матом, когда вместо наслаждения от оргазма ему кажется, что — он попал в чёрную дыру; ту самую, куда его не так уж и мягко проводит за кисть старший.       реальность разом —             схлопывается.       а минки вдруг становится до безумия страшно, что вдруг —             чхве сан только что стёр его из их дерьмовой реальности.              навсегда.