3
23 сентября 2019 г., 19:20
Когда Очако Урарака впервые увидела эти объявления, что-то упало в её сердце. Ей казалось, если Химари Суирен однажды пропадёт, то она больше никогда не вернётся.
Они не были подругами. Но Очако всякий раз смотрела на неё, как на короткую приятельницу. Она не думала, что их дружба возможна, но не могла выявить причины. Урарака только смотрела на свои маленькие аккуратные пальцы, на их круглые подушечки, а затем вспоминала костлявые длинные, как лебединые перья, пальцы Химари Суирен с разлитыми акварелью цветами, спрятанными под перчатками. Она любила свои пальцы и вспоминала Химари только по той причине, что однажды Сурен взяла её руки в свои. Она вспоминала её голос — полусонный, немного низкий, но приятный, и такой невыносимо холодный. Да, Очако слышала её голос, который так скоро ускользал, таял в её сознании от давности звучания.
— Я видела. Ты не виновата в этом, — шептала Химари, когда они сидели на полу пустой раздевалки. Это положение утешительницы обозначило их отношения как «самая глубокая душевная близость на один день». Страшно и неловко строить какие-либо отношения, когда их началом служило что-то болезненное, жгучее, как просящиеся слёзы.
— Почему тогда так… так неправильно? Я сделала что-то не то? Я ведь хорошая. Тогда почему я хочу злиться? — шептала она в ответ с яростным от непонимания отчаянием. Она прятала своё тело от самой себя, не понимая, почему оно так её подставило.
Слёзы у Очако всё же полились. Она не могла понять, почему, как их остановить, как сделать так, чтобы забыть странные взгляды и слова от преподавателя общей физкультуры. Она не сделала ничего — и чувствовала себя униженной. Она приняла душ дважды — и чувствовала себя грязной.
И в простуженных объятиях вечно полумёртвой Химари Суирен Очако Урарака словно засыпала, забывая ненужное и больное, и хотя слёзы лились, то были уже слёзы постепенно успокаивающегося сердца.
— Никто не запрещает тебе злиться. Иногда это всё, что ты можешь.
— Нет, я не должна желать людям плохого…
— Это люди не должны поступать с тобой плохо.
Они помолчали.
— Злиться на таких, как сэнсэй, нормально, — сказала Суирен и добавила самым миролюбивым тоном, — я вот люблю злиться.
— Я не верю. Ты ходишь в ту европейскую церковь и никогда ни на кого не кричишь.
— Нет, правда, я часто злюсь. Только очень глубокого внутри, куда сама не заглядываю.
— И… помогает?
Белые черты лица Химари Суирен не дрогнули, когда она призналась:
— Нет. Но, — в тот самый момент её ледяные руки с нарисованными цветами коснулись её дрожащих, таких же холодных от тревоги пальцев. — Так твоя злость будет направлена не на себя. А на того, кто её заслужил.
Откуда эта почти незнакомая ученица так хорошо знала, что она чувствовала? Чем она руководствовалась, так участливо и безгласно обращаясь к ней?
Очако так хотела говорить с ней и говорить, рассказать ей всё, но будто не могла сформировать свои чувства в слова.
Очако всегда замечала её в коридоре. Она не знала, нужно ли ей кивнуть, сказать «Привет» или просто пройти мимо. Однако Химари лишала всякого подобной дилеммы, никогда не всматриваясь в чьи-то лица. Но если их взгляды вдруг встречались, Очако переставала дышать. Ведь в такие моменты брови Химари Суирен опускались ещё ниже, глаза её сужались, а губы едва заметно приподнимались, как на ниточках. Урарака ловила эту тихую, точёную из печали улыбку сквозь расстояние и подростковый шум. Ловила и складывала в крошечную шкатулку, вся дрожа от странного чувства трепетного, стеклянного покоя.
После ливня слухов Очако не переставала надеяться, что их взгляды ещё хотя бы раз встретятся. Но этого не случилось. А видя десятки объявлений о её пропаже, она вдруг поняла, что и те видения её улыбки безвозвратно утеряны.
У них были разные руки, цвета волос, стрижки и рост. Непохожие причуды, разные голоса, отличные походки и привычки.
Но было нечто общее в их глазах. Что-то гораздо глубже, чем цвет.
