Водяные лилии и как их выращивать

      — Чёртовы сектанты. Нет, ты бы слышал, — Нэмури ходила перед Сущим Миком, который играл в дартс в своём кабинете. — Хотя что там, достаточно их увидеть. Сад — младший ребёнок. Ну и хрень. Сходила я туда. Недостроенная посредственность. Они точно чокнутые.       — Ну тогда чего ты удивляешься, что с дочерью что-то не так? — дротик попал в четвёртый сектор.       Каяма посмотрела на Ямаду, осуждающе опустив брови.       — Это не повод бросать её на растерзание озабоченных сверстников.       — Моя дорогая Нэмури-сэмпай, не все озабоченные школьники предпочитают взрослых садисток.       — Дело не во мне, — Полночь поставила руки на подлокотники его кресла. — Я объект. Я больше фантазия, чем героиня. Я знаю, это осознанный выбор. В каком-то смысле вынужденный. Но она ещё ребёнок. Ты вообще понимаешь, до чего могут дойти такие вещи? Что будет после зажимания в коридорах?       Хизаши Ямада молча смотрел на неё несколько секунд. Потом аккуратно убрал руки с подлокотников.       — Мы бесполезны, — дротик в двадцатый сектор. — Просто прими это наконец.       — Мы чёртовы герои. А спасти ученицу от издевательств можно и без суперсилы.       Ямада подвинул кресло ближе к столу. Он посмотрел на ящик стола, снял очки и достал полную старую папку. Нэмури взглянула на протянутый лист. Поверх и поперёк схематично, пышно, по-детски нарисованных цветов два почерка.       — Что это?       Но Хизаши тускло смотрел вперёд. Он её не слышал. Вещание без помех.       — Я был идеальным героем для огласки этого дела. Но не смог произнести ни слова.       Взрослый почерк спрашивал:       — Только директор так поступал?       Почерк менее твёрдый, дрожащий, отвечал:       — Директор, ещё завуч, а ещё господин И.       — Это было только с тобой?       Почерк перечислил тех, кого знал.       — Кто-нибудь из других взрослых знает?       — Нет. Мой брат как-то написал об этом медсестре. А через пару дней он пришёл в синяках. Плакал. Сказал, что мы не можем никому доверять.       В некоторых местах слова накрывали друг друга, кричали отрывисто.       «Кабинет… показывал фильмы… мужчина и женщина, но на них не было… обнимал, держал очень крепко, больно и… плакать… до коленей. Я убежал… быстро, на замок… не дышать… Нашёл»       — Чёрт… — у Каямы подкосились ноги. Она помнила это дело. Суд над директором и ещё каким-то работником школы для глухонемых. Она не дочитала и отдала лист обратно.       — Я тогда только выпустился. Думал, что справлюсь. Несколько детей доверились мне, а он… — Хизаши взял смятый лист. — Верил больше всех. Ему было лет одиннадцать. Он не мог слышать, на что способен мой голос, но верил. А департамент образования посылал в мэрию, мэрия в департамент образования, но преступление не попадало ни под одну юрисдикцию. Центр по правам человека не мог предпринимать никаких действий без санкций прокуратуры. Общественность, которая сначала была на нашей стороне, в конце концов агитировала за дирекцию школы. Как сейчас помню. «Они служат правой цели», «Они положили жизнь на заботу об этих детях». Даже церковь какую-то приплели. Всё было проиграно заранее. Потому что их родители подписали соглашение о неразглашении. Потому что их родители какого-то хрена решили, что прощать должны они, а не дети. Я не смог докричаться. Я сам почувствовал себя немым.       — А мальчик?       — Я сказал ему, что дело проиграно. Он выбросился из окна, как только я вышел.       Он помолчал, прежде чем сказать:       — Воры, контрабандисты, грабители, поджигатели, террористы. И прочие злодеи. Но не блятские педофилы. Не с таким злом нас учили бороться, да, Нэмури?       — И кто тогда мы?       — А ты не видишь? Мы — красивая иллюзия справедливости. Кумиры, идолы. Как ты сказала, мы больше фантазия, чем герои. Лучше оставь эту девочку. Сейчас всё в порядке. Будем надеяться, так и останется. Ведь то, что может случиться, — не попадает под нашу юрисдикцию.       Взяв одну из листовок, Нэмури подумала:       «Попадает ли это теперь под нашу геройскую юрисдикцию?»