7
25 июня 2020 г., 00:00
Видя её в коридорах, Кацуки правда замедлялся, взглядом алых глаз провожая высокую фигуру. Он правда начал лучше понимать ботанику, вовсе не полагая наивно, что таким образом будет лучше понимать её. И мысли его в самом деле становились чуть светлее, когда он шёл в Академию со знанием «Она тоже там».
Но все эти нежно-тоскливые заключения происходили из одного случая пару месяцев назад, когда после похищения в Кацуки что-то сломалось. Сломалось до бессонных ночей, бесконечными часами мучавшими его память одними образами и почти физическими ощущениями стянутых запястий. До беспричинной агрессии, казалось бы, абсолютно ему свойственной, но уже неуправляемой.
До развития художественных способностей на пересечении вен.
О таком почему-то сложно говорить. И Кацуки не надеялся на понимание. Но его молчаливый, сдавленный крик на одиноком канале личной радиостанции, оказывается, слышали. Точнее, видели.
— Почему ты смотришь на это дерево?
Он тогда не искал этот мелькающий образ в коридорах. Впервые задержав на ней взгляд, ему почему-то стало стыдно, точно его поймали за чем-то глупым или неправильным.
— Тебя это не касается, — он собрался было уйти.
— …выдержит.
— Чего?
— Я говорю: выдержит. Это крепкий вид. Хорошие ветки. Лучше подумай, какую верёвку взять.
Она как будто всегда знала, что сказать, как вознаграждённая за долгое молчание. От того и звук её речи, тихой, но всегда услышанной, действовал как выпущенная стрела. Кацуки не нашёл её голос каким-то особенным, невероятно приятным или сравнимым с голосами тех птиц, с которыми было принято сравнивать. Он просто знал, что хотел услышать этот голос, и что сердце его отвечало на сказанные слова.
Её голос стал для него шелестом листьев на дереве, идеальном для самоубийства. Близ озера, идеального для утопленников. Она заговорила с ним, перебив смертельную лесть.
— Я хорошо знаю, зачем смотрят на землю из окна третьего этажа. Зачем задерживают взгляд на рельсах. Почему останавливаются перед крепким деревом. И по какой причине ты никогда не носишь футболки без этих широких силиконовых браслетов.
— А ты…
Тонкие черты вдруг дёрнули за ниточки — и странная улыбка потянулась к скулам. Она подняла руки, демонстрируя белые перчатки по локоть.
— Мне повезло: у меня перчатки. Не видно.
Многие могли сказать, что не были знакомы с Химари Суирен. Но, возможно, один разговор дал бы им понять, что таких разных подчас людей может объединить идентичный шрам на запястье (колене, лице или даже сердце).
Кацуки было и страшно, и неловко говорить с ней в следующий раз, когда она прошла в коридоре. Но он заговорил. И она ответила.
И даже улыбнулась.
Если бы у Кацуки Бакуго спросили: «Какого цвета её глаза?», он бы сначала посмотрел на задававшего вопрос дьявольски-смертельно, надеясь испепелить, а после прошёл дальше. Вспоминая не только её светло-карие глаза, но и тонкую оправу очков, которые она почти никогда не надевала в Академии, и эту странную, забавно подрагивающую улыбку.
