Водяные лилии и как их выращивать

      В классе не шумели. Говорили тихо, немного скованно и натянуто. И стоило Кацуки Бакуго зайти, перестали говорить совсем. Кто-то молча провожал его взглядом, кто-то тотчас утопился в учебнике. Кацуки же обычной походкой прошёл к своей парте. Он доставал принадлежности, которые занимали процентов сорок вместительности его сумки. Шестьдесят занимали листовки.       Киришима повернулся на стуле к другу и неловко помахал ему.       — Хай, Бакуго. Как ты?       Эйджиро рисковал целостью своего лица, спрашивая такое и разговаривая с Кацуки вообще. Однако Бакуго даже не взглянул на него, перелистывая тетрадь.       — Попробуй сам сообразить.       Он давно сообразил. Когда полгода назад в Академии появилась странная пара ходящей бомбы Бакуго Кацуки и цветочной статуи Химари Суирен, их с Киришимой дружба пошатнулась, на удивление, по инициативе самого Эйджиро. Ведь он тоже хотел себе конкретно эту цветочную статую, не беспокоясь минимально о наличии у себя сада. Он лишь отчётливо понимал, что его друг, каким бы мужественным и потрясающим ни был, не мог существовать рядом с его дамой сердца. Ревность Киришимы Эйджиро — напускное равнодушие, натянутое приветствие, обида, суть которой знал только он. Нежелание принимать тот факт, что управлять чужими действиями он не в силах. Ведь на тот момент он уже почти принял, почти простил её. Да, тема раскаяния и её благодарности ему за благородство и принятие её казалось Эйджиро верхом романтизма, достойным скреплением их прочных отношений.       Как бы не было велико его желание «жить как благородный рыцарь в доброй сказке (в которой достаточно экшена и мужества!)», все версии его сценария были порваны, сожжены, испорчены.       Не он единственный отчего-то принял ту ситуацию со странным участием. Реакция на такой союз была однозначна. Если по отдельности, то Кацуки Бакуго — избегать. На Кацуки Бакуго — не смотреть. Химари Суирен — не трогать. На Химари Суирен — смотреть. Если вместе — применять стратегию для Кацуки Бакуго.       Сейчас же Киришима не мог исполнять эту негласную установку, и что-то безумное, очень острое натирало горло. Ему постоянно казалось, что поверни он слегка голову, и на белую стену брызнет кровь (и, возможно, такая посредственная картина с такой посредственной кровью не впечатлит даже абстракционистов-дилетантов). Как говорить о том, что имело значение, если эти слова наточены, как лезвие.       — Знаешь, ты пропустил позавчера киновечер. Мина так хотела, чтобы все наконец-то понимали её отсылки к «Звёздному пути», что реально заставила нас смотреть самый первый фильм.       — Я его уже смотрел.       — Что?! — Киришима уже повернулся к Кацуки всем телом, передвигая ноги. — Как это?       — Она давно говорила, что все эти странные шутки оттуда. Я и посмотрел тогда, чтобы понимать.       — Я думал… ты не будешь тратить время на такую ерунду.       — Ну я же общаюсь с вами, придурками, — и словно на мгновение на чуть заострившимся, будто нездорово похудевшем лице сверкнула привычная живительная ухмылка. Та самая, полная особенной силы, не до конца Киришимой понятной, но цельной, путеводной. Он так хотел сказать: «Я не замечал прежде, что ты такой хороший друг», сказать это без театрального всплеска. А так, чтобы по горлу полоснуло. Серьёзно и посмотрев прямо в его глаза.       Но Киришима быстро опомнился, поднял кулаки вверх и заставил глаза сиять.       — Твоё мужество признать это так вдохновляет!       Он заставил глаза сиять, чтобы в этом блеске не видеть пачку листовок в сумке Кацуки Бакуго.