Водяные лилии и как их выращивать

      Хотя на них с Кацуки смотрели как на пару, Кацуки всегда знал, что у них были другие отношения. Их считали самой скандальной парой академии, в то время как они не говорили никому ни слова и никогда не держались за руки. Им приписывали такие развратные, даже не совсем законные игры наедине, что, узнай вдруг в школе, как эти двое правда проводят время вдвоём, испытали бы болезненное разочарование.       Никто не хотел верить, но, по правде, Кацуки и Суирен были странными приятелями со схожими мыслями, были сообщниками. Возможно, немного друзьями.       Тем не менее, однажды они поцеловались. Это произошло ещё до фото. Поцеловались один раз, второй, третий. Всего таких поцелуев случилось восемь раз. Это было у моста в девять вечера.       Это была одна банка вишнёвого сока на двоих.       — Тебе точно можно быть здесь так поздно? — спросил Кацуки, облокачиваясь на выставленные сзади ладони. Они сидели на одном из лестничный спусков, слушали разговоры машин от близкой дороги, шёпот реки и молчание редких, спрятанных звёзд.       — Наверное, нельзя, — сказала она и отпила глоток сока, продолжая смотреть вперёд. — Но как будто мы уже чуть лучше переносим что-то плохое, да?       — Мне всегда казалось, когда «плохое» становится привычкой… это говорит о нашей силе. Но теперь я думаю, это просто хуйня, которая не должна с происходить в мире.       Она чуть наклонила голову, предлагая жестяную банку вишнёвого сока. Когда их пальцы на мгновение соприкоснулись, в какой-то драме началась тихая музыка. Кацуки сделал глоток, а Химари снова посмотрела вперёд.       — Вот бы просыпаться и не думать «Боже, ты не слышишь меня, потому что новый день случился, потому что всё повторится»… прости.       Ей не нужно было извиняться. Каким-то образом они избегали тем «своих причин», и Кацуки до сих пор не знал, почему её осведомлённость о ядовитых цветах выходит за ботанические рамки в фармацевтику и судмедэкспертизу. Как и Суирен не знала, от чего для Кацуки лучшим холстом стало собственное тело, а кистью — канцелярский нож. Кацуки догадывался, почему она одевалась закрыто, почему вздрагивала от мужских голосов и всегда следила даже за его движениями. И Суирен догадывалась, почему Кацуки так часто дотрагивался до свободных запястий, почему мог резко обернуться и почему виджет с вызовом экстренных служб у него на главном экране.       Они оба догадывались, осторожно обсуждали, но никогда не признавались. Это было негласно, но вряд ли нужно.       — Эй, — мягко позвал он, — всё нормально. Ещё из-за этого не хватало переживать.       И протянул банку обратно.       Химари благодарно улыбнулась.       — Верно.       — Ты права. Вот бы засыпать без ощущений стянутых верёвкой запястий. Не дёргать руками, чтобы убедиться, что всё нормально, — его глаза вдруг начали покалывать, но Кацуки отреагировал смешком. — Знаешь, синяки так долго проходили. И даже когда зажили, я всё равно… чувствую жёсткую верёвку. Она натирала так, что пошла кровь.       Химари держала банку на коленях, её пальцы в белых перчатках гладили розовую поверхность.       — Да. Вот бы засыпать без страха, что ты всегда уязвима. И как было бы здорово… — Химари широко улыбнулась и глаза её чуть сощурились и заблестели, — …заснуть и не видеть никаких снов. Кацуки, я бы даже не хотела снов хороших или странных. Я была бы счастлива хотя бы во сне не думать об этом.       — Чёрт, да. Сны — отстой, — несмелая улыбка встретилась с солидарным кивком. Химари сделала глоток и поставила баночку между ними.       Она резко дрогнула, как уже бывало раньше, но тогда разочарованно выдохнув. Кацуки только молча и сочувственно смотрел.       — Вот бы не слышать щелчки фотоаппарата. Вот бы перестать думать о доверии. Вот бы как в детстве — просто увидеть кого-то, улыбнуться и знать, что тебе не навредят. Не предадут.       — Что плохое предотвратят.       — Что никогда не перейдут черту.       — Что герои всегда побеждают злодеев.       — Как бы хорошо это было.       Кацуки скорыми движениями вытер влагу с щёк и так же быстро сделал глоток сока. Невидимые слёзы со вкусом сахара и вишни. Он разомкнул влажные губы, рассматривая баночку в руках.       — И вот бы… не думать, что ты один во всём виноват. Если бы достаточно тренировался, с тобой никогда бы это не произошло. Что ты заслужил это всё. Ведь ты выглядишь как плохой человек.       — Заслужила, потому что слабее. Потому что никому не расскажу. Потому что стыдно. Потому что хорошая девочка.       Казалось, она засмеялась, закрыв лицо в коленях, спрятавшись за длинными прядями прямых волос. Её плечи задрожали, его нос защипал от тихих слёз.       Сидя на ступенях, слушая признания улицы, они оба так хорошо понимали цену всей правды, так искренне посыпали сахаром порезы и багровые следы на шее.       Кацуки чуть придвинулся к ней — так, чтобы не испугалась. Химари совсем притихла, провела ладонями по лицу и выпрямилась. Покрасневшие глаза, веки, носы и губы. Бакуго вдруг опомнился и сам коснулся лица.       — Надо же. Мы просто пьём сахар и смеёмся, когда надо плакать, — и в подтверждение она засмеялась самым обычным, здоровым смехом.       — Эй, это не слёзы! Это вишнёвый сок.       — Да… это тоже было бы хорошо.       Она взяла уже почти пустую банку из его дрожащих пальцев, и оттенка её алых от притока крови губ коснулся глубокий цвет вишни.       — Слушай, а ты же… в курсе, что это всё были косвенные поцелуи?       — Знаю. Это первые поцелуи, на которые я дала согласие.