19
21 апреля 2024 г., 21:24
Плотный дождь. Седые пауки сбегали по зеркальным окнам, тень их касалась исписанных приметами стен. Словно смерзающий иней, паутина перекрасила давно погибшую спирею.
Кацуки, проходя мимо, остановился. Летний дождь, бьющий по голове, был милосерднее, чем тогда.
Он часто задерживался с ней в саду. Суирен держалась равнодушно, с идеально сыгранным принятием. Первыми они похоронили тихие, предательски-искренние анемоны. Затем рыдающие гибискусы. Пионам Суирен провела панихиду самостоятельно, Кацуки не видел, как их клумба стала сухо-зелёным монументом. Однако Кацуки видел украдкой акварельные пионы на её ладонях, так бессмысленно, измученно бледневшие. В независимости от времени, склонившегося над почвой, смертность росла.
Сад пел свой реквием, а она стала бесполезной статуей.
— Может, они не заметят.
Химари обернулась. Бакуго с видом знатока рассматривал начерченный мелками на дорожке полевой цветок. Взрывоопасные сомнения у сердца его обезвредили звуком её смеха. Она присела на колени рядом, поправила очки и взяла из слегка дрогнувших рук мелок.
— Может, так было бы проще. Жить в нарисованном саду, — она вывела мелком два белых лепестка.
— Не думаю. Тогда не было цветочного мёда. Или мёд стал бы со вкусом стен или, вот, мелков. Нахрен мне панкейки с мелками, — он взял ещё мелок и помог ей нарушать академический устав.
— Не учитывая это, возможно, кому-нибудь стало бы легче. Аллергикам, например.
Кацуки злобно прищурился, вдавливая мелок в правый листок.
— Да ну их. Ты и так из-за них вечно в перчатках ходишь.
Они посмотрели друг на друга, и Суирен слабо улыбнулась.
— Не только из-за них. Я люблю кошек, но помню, что кошки не любят лилии, — она отложила мелок к пышной карусели лепестков и сняла садовые перчатки. — Подержала мёртвого котёнка в пять лет — навсегда запомнила.
Он хотел её коснуться, но не смел. Вдруг кувшинки тоже не любят необезвреженные руки.
— Кацуки, — очки чуть опустились на нос. — Как ты думаешь, если бы не наши причины, мы бы… подружились?
— Если бы не наши причины, я бы однажды прошёл к выходу через сад и спросил одну ученицу: «Зачем ты копаешься в земле, если вы, ребята из садового клуба, чуть ли не с секаторами в руках рождаетесь».
Счастливый застеклённый прищур.
— Если бы не наши причины, то после спортивного фестиваля я бы подошла к кабинету класса 1А и попробовала бы найти взглядом победителя.
— Нашла бы?
— Такого сложно не заметить.
— И, если бы не наши причины, не побоялась бы подойти?
— Он бы сам однажды подошёл, чтобы рассмешить меня очень наивным вопросом. Но ты прав. Если бы не наши причины, я бы не побоялась подойти сама.
— А после этого вопроса — не наивного, кстати, а вполне закономерного! — я бы спросил, что ты высаживаешь.
— И я бы ответила: жёлтый гиацинт. На языке цветов «Я счастлива рядом с тобой».
— Это… если бы не наши причины?
— Даже с причинами.
Суирен сложила ладони, на которых словно перемешивались краски. Голову заполнила дымка медового, пряно-горького аромата, и в раскрывшихся ладонях, точно бумажная иллюстрация, гиацинт расцвёл солнечными бабочками. Её удивительно посветлевшие глаза указывали Кацуки на цветок, после вновь заглядывая в сердце.
Его руки стали полыми, невесомыми. И всё от влюблённого желания прикоснуться к счастью. Не к лепесткам. А к немного загоревшей щеке под серыми дужками тонких очков.
Суирен, застывшая, как будто поняла это, и когда его дрожащая от смущения рука просто потянулась чуть выше гиацинта, не сразу отпрянула. Но опустила взгляд. Гиацинт рассыпался, когда длинные пальцы окольцевали его застывшее широкое запястье.
Они прекрасно помнили, что познакомились вовсе не из-за гиацинта.
Химари распахнула глаза, когда под рукавом его толстовки блеснули поперечные красные нити.
— Утренние?
Кацуки слегка дёрнул руку, но та всё ещё придерживалась гиацинтовыми пальцами. Он сказал в сторону:
— Вчерашние.
— Прогресс, — обе её руки тогда взяли юношеское запястье, приподнимая рукав. Холодные пальцы едва касались смущённых кожаных стежков. — Они почти такого же цвета, как твои глаза, — Суирен чуть наклонилась к нему, как к заговорщику, и с тихой улыбкой спросила: — Может, тебе просто подарить красный браслет?
— Да, я же это чисто из-за оттенка делаю.
Под лёгким смехом они равнодушно встретили мягкие капли дождя, упавшие на их макушки. Её пальцы смелее, уже ближе к кисти касались порезов на обеих руках. И едва Кацуки сделал неровный вдох, что-то под её пальцами защекотало у самых вен.
Её ладони украсили багровые цветочные узоры, а из его вен сначала бледными лентами, а затем насыщенными кровавыми крыльями, проходя под шрамами, расцвели пышные ирисы.
— На общем языке цветов ирис означает «счастье обязательно придёт». А на немецком языке цветов — «пламя». Тебе подходит.
— Из-за цвета?
Пару капель упало на тонкий смех.
— Нет, из-за причёски.
— Немецкий язык цветов. Охренеть. Да ты полиглот.
Холодные дождевые дорожки слезами невысказанного, невозможного счастья стекали по кончикам его непослушных волос, по её очкам. По щекам, по линиям челюсти, по шее и красным ирисам. И Кацуки Бакуго, и Химари Суирен тогда не сразу поняли, что сидели ближе прежнего, а взгляды их то поднимались к глазам, то, страшно дрожа, опускались к губам.
Он потянулся к её лицу, казалось, бывшему ответно-близко. Но едва дождь упал на его прикрытые веки, Кацуки застыл. Губ коснулся тонкий палец, одаривая ароматом ириса.
— Я не могу… И не думаю, что смогу.
Он едва не забыл, как дышать, от желавших вырваться извинений, перебивавших путь к лёгким, но Химари Суирен встала и подняла взгляд к вязанному серой пряжей небу.
— Пойдём скорее, дождь усиливается.
— А… мы это так оставим? — перебивая частые капли дождя, спросил Кацуки, смотря на оставленные нарисованные цветы.
— Конечно. Цветам нужна вода.
Сейчас глаза Кацуки Бакуго, как два увянувших ириса, прикрылись. Ресниц коснулся летний дождь.
