Водяные лилии и как их выращивать

      Спальня Шинсо тёмная. Он не открывал шторы, наверное, недели две. Зато не видно пыли, если только не знать, что и влажной уборки он не проводил около месяца. Он всхлипнул. Уронил голову на руки, ударил заставленный тетрадями, плёнкой и кучей канцелярии стол, будто тот был в чём-то виноват. Чёртов Бакуго. Чёртов город.       Чёртов Шинсо.       Стол качнулся, задев штору. Тонкая струна заката упала на стену. На глянцевые волосы Химари Суирен. Задержав дыхание на секунду, Хитоши подскочил к стене и стал срывать фотографии одну за другой. Не смотрела. И не посмотрит.       Вот они в библиотеке в средней школе. У неё тогда ещё были старые очки с фиолетовой широкой оправой и бантик, собирающий волосы справа. А это фото с июля, когда начался сезон дождей. У сакуры. В окне проезжающего поезда. В первый день зимы. По дороге в школу. На перемене. Около её дома. У её окна.       В ту среду около школьного сада. Когда она смотрела на заходящее солнце, как на детский труп. И так резко дёрнулась от звука его камеры.       — Мне… не нравится, когда меня фотографируют. Пожалуйста, не нужно больше этого делать.       — Но… ты раньше не была против.       — Я прошу тебя. Как друга.       Он молчал, смотря на неё долго своими тёмными, уставшими глазами. Подумал тогда: «Почему красивые люди так не уверены в себе? Она просто не в курсе, как хорошо иногда выглядит. Я могу фотографировать и незаметно. Я не мастер, но когда-нибудь она скажет мне спасибо».       Шинсо содрал кожу с подушечек пальцев, с такой ненавистью срывая с жёсткой стены проявленные фото. В одно, настолько удачное, что он сделал копию, он даже воткнул несколько лезвий. Они бесшумно упали на порванные снимки, проросшие вдоль стены. На лице Химари Суирен осталось три безобразных шрама, а четвёртый перерезал ей горло.       Фотография оказалась в его дрожащих руках. Ни на одном фото не видно её глаз.       Солнце не могло сжечь снимки, но Шинсо позаботится о том, чтобы их больше не существовало.       Удалить — всё. Забыть — ничего.       Он остановился у своей двери. Поднял руки и сделал снимок неба. Почти видно звёзды. Он больше не сфотографирует её. Это — последний раз.              Дверь ему открыл Химари Аой, который, судя по накинутому пиджаку и деловому портфелю руке, собрался уходить. Вовремя, как и говорил Бакуго. Длинные пальцы с акварельной мальвой меж костяшек поправили тонкие очки. Шинсо пропустил тон требовательный и скорый, он старался не смотреть на Химари Аоя. И потому, что он был на неё похож, и потому, что теперь Хитоши знал слишком много.       — Замолчи и не двигайся. Ты сейчас идёшь в участок. Наверное, туда собрался, да?       Вытянутое, привлекательное лицо побледнело. А Хитоши Шинсо, смотря на него из-под тёмного капюшона, с кожей серой, веками посиневшими, мрачными, приказал:       — Для начала возьми садовые ножницы со двора.