Глава 76. "Как закалялась сталь."
4 марта 2020 г., 14:31
Двое горожан, вызвавшиеся добровольцами, подошли и, взяв меня под руки с обеих сторон, поставили на колени моё тело. Каменная кладка была холодной, несмотря на то, что нас с ней разделяла плотная ткань моего платья. Сильный и порывистый ветер в одно мгновение унёс платок с моей головы в необъятные дали серого пасмурного неба.
Народ смотрел на меня и в основной массе молчал, кто-то пытался кричать и кидаться в меня камнями, но слишком активных зрителей сограждане быстро и эффективно угомонили, под неодобрительными взглядами Муфтия Эфенди.
Первый удар был самым неожиданным. Боль прошлась по всему позвоночнику и отдалась в пальцах рук. Воспоминания из прошлой жизни наполнили моё сознание…
На дворе поздний вечер, а я лежу на диване и задаю кучу вопросов своей маме, стоящей на коленях под иконами. Ярко горит лампадка, источая запах благовоний. Мама читает молитвы, которым, кажется, нет конца и края. Но вот она заканчивает, и я засыпаю её кучей вопросов о боге, церкви, религии. Мы спорим, и я бросаю фразу, которую до сих пор не могу вспомнить. Я как-то неуважительно отозвалась о боге, за что мать на меня накричала и сказала, чтобы я немедленно попросила у того прощения, но я заупрямилась, так как не желала этого делать. Тогда мама силой выставила меня за дверь и закрылась, сказав, что не впустит меня спать, пока я не одумаюсь и не попрошу прощения у Господа.
Помню, как сидела на полу, в полной темноте и плакала под красной деревянной дверью. Час, два, три. Сколько прошло времени? Не знаю. Помню только свои мысли на тот момент:
— Мама любит бога больше, чем меня…
Первой сдалась мать, она открыла дверь и велела ложиться спать и в следующий раз думать, прежде чем говорить. Я ничего не сказала, просто молча легла на кровать, я так и не извинилась, потому что не чувствовала себя виноватой и до сих пор не чувствую.
Пятый удар.
Мне меньше шести лет. Вот-вот должен был наступить какой-то церковный праздник, но у родителей появились срочные дела на работе, поэтому меня и старшую сестру отправили к тётке в другой город на несколько дней. Папина сестра, в целом хорошая женщина, всё же вызывала у меня противоречивые чувства.
Праздник вот-вот должен был наступить. Пасха это, новый год или рождество, уже и не помню. На улице идёт сильный снег или даже вьюга метёт, тётка болтает со своей дочерью о погоде и упоминает, что мои родители не смогут добраться до нас сегодня. Я лежу в это время в постели, в обнимку с любимой игрушкой и стараюсь сдержать слёзы. Я так ждала их… В груди страх, что я их больше никогда не увижу! Минуты тянутся, как годы. Страх быть оставленной, забытой, одной никак не уходит…
— Не реви! — улыбается мне двоюродная сестра, присаживаясь на краешек кровати. — Тётя и дядя приедут завтра утром! А мы пока испечём пироги и приготовим праздничный стол! Не заметишь, как время пролетит, а мама твоя уже приедет! Дядя звонил, сказал, что кучу подарков купили! Тебе, как всегда, новую куклу! Ты спи, так время быстрее пройдёт. Утром глаза откроешь, а мама и папа рядом!
Девочка уходит на кухню и прикрывает за собой дверь и выключает свет. Я вздрагиваю и вскакиваю с кровати. Только родители знают, что я боюсь темноты…
Прохожу зал, и босыми ногами приближаюсь к кухне. Старые полы нещадно скрипят, выдавая меня с головой.
— Настя, это ты? — раздаётся голос тёти. Я молчу и стараюсь даже не дышать. — Ай, слушай, если хочешь, тебе полезно будет знать… — сказано это было снисходительным тоном. — Катя! — тётка обращается к моей старшей сестре. — Тебе уже сколько лет?
— Восемь, — тихо отвечает девочка.
— Восемь! Ты должна помнить, что было тогда! — двоюродная сестра вклинилась в разговор, но что-то с хрустом зажевала и слово взяла её мать.
Печка была со всем рядом со мной, жар её я чувствую своей кожей.
— Катьке тогда было года три, а может четыре. Настьке так вообще года полтора… — женщина тяжело вздохнула. — Отношения у ваших родителей были не самые лучшие в то время. Брат мой работу потерял, запил, а мамаша ваша тоже хороша! — тётка громко фыркнула. — Быстро сориентировалась и нашла себе ухажёра из соседнего городка. Собрала, значит, вещи свои и Катька твои! И умотала на машине к своему… — женщина проглотила последнее слово.
— А Настя? — подала голос моя робкая сестра.
— А Настя?! Настьку твою брату моему сбросила! — с негодование сказала тётка. — А тот дуб — дубом! Не знает, как с мелкой управиться, взял и ушёл из дома… в запой. Ладно, хоть я мимо проходила, забрала её к себе. Тогда тоже была такая холодная зима… — недолгое молчание. — Настька… — женщина рассмеялась, от негодования не осталось и следа. — Я домой после работы вернулась, а Настя в отцовский валенок сорок восьмого размера залезла и спит! — на кухне раздался громкий смех трёх человек.
Но мне в этот момент было не смешно. Холод пробрал меня до костей.
«Мама… Меня… Бросила?!»
Это не помещалась в картину моего мира, потому что моя мама всегда была святыней в моих глазах! В детстве я так сильно была привязана к матери, что даже ночью спала с ней, в любую минуту мне хотелось находиться рядом с родным человеком. Куда бы она ни пошла, я всюду следовала за ней хвостиком. Куда бы ни поехала моя мама, я вставала и ехала с ней, и не важно, что на дворе четыре часа утра! Я собиралась, брала мать за руку и шла в эту непроглядную темноту, потому что рядом с ней я чувствовала себя в безопасности.
Постоянные командировки родителей давали нам не так много времени для общения. Даже отца я чаще видела спящим после тяжёлого трудового дня, но я всегда знала, что наступит воскресение, я встану пораньше, приду в зал, едва открыв глаза, залезу на диван и попрошу папу включить мне мультики. Он поворчит для вида, но встанет, потянется, зевнёт, включит телевизор, ляжет обратно на диван и попытается уснуть, но заглянет в мои глаза и обречённо задаст вопрос:
— Массаж?
Я радостно кивну, лягу на бок, уставлюсь в телевизор.
— Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы…
И вот я стою под дверью на кухню в доме тётки и не могу поверить своим ушам. «Как мама и папа могли бросить меня одну? Как могли оставить, словно ненужную игрушку?»
По глазам текут слёзы обиды и непонимания. Я разворачиваюсь, всё ещё боясь, что моё присутствие обнаружат, медленно дохожу до комнаты и ложусь на кровать. Но одеяло больше не греет, а игрушка не утешает. Страх того, что меня снова бросят, не даёт уснуть долгие часы, но усталость берёт вверх над детским организмом, и я засыпаю, забывая этот разговор на долгие годы. А утром, как и обещали, родители приехали, вдвоём и с подарками…
Шестой удар.
Вот я иду вдоль реки с матерью за руку, кругом лес, где почти никогда не бывает людей. Мне всего шесть лет, деревья кажутся гигантами в зелёных юбках, даже обычные речные лопухи выше меня в два раза, я крепче сжимаю ладонь мамы, в страхе затеряться в этом огромном зелёном пространстве. Река довольно громко шумит, из-за чего я почти не слышу, что говорит отец, идущий впереди с братом на руках. Мальчику всего несколько месяцев, но он уже приковал всё внимание родителей к себе, чему я была не очень рада поначалу, так до этого момента была младшим ребёнком в семье, что наложило определённый отпечаток.
Совсем недавно я была центром всех семейных событий, поездок, встреч. Все друзья, знакомые и родственники с которыми мы встречались, задаривали меня подарками и вниманием, но ракурс заинтересованности неожиданно сменился на нового члена семьи. Однако я не обижалась, маленький брат мне нравился, ведь я очень любила кукол, а появившийся младенец было просто потрясающим событием в моей жизни! Живая кукла! Все подруги мне завидовали, ведь в нашем небольшом городке дети рождались не так, чтобы часто.
На привале во время пикника я отошла в сторону и села на корточки, белый речной песок на ощупь был очень мягким и горячим, солнце нещадно пекло, но панамка, заботливо надетая на меня мамой, спасала от губительных лучей. Река протекала совсем рядом, но меня заинтересовала улитка, сидевшая под большим лопухом. Склизкое насекомое было под стать растению, размеры раковины поражали моё воображение. То ли я была крошкой, то ли улитка и правда была такой огромной…
Повернув голову, я вижу маму, кормящую брата грудью и сидящую на сухой коряге под тенью огромной ивы. Коряга была старой, сухой и вероятнее всего её принесло весеннее течение реки. Мама в длинной тёмной юбке из лёгкой полупрозрачной ткани, она улыбается и выглядит очень молодо для своих лет. Отец стоит рядом, солнце окрасило его лицо в красный цвет, но кажется, что никакого неудобства папа не испытывает, он гордо смотрит на своего сына и улыбается.
Восьмой удар.
Самое жаркое лето за последние годы, казалось бы, мне восьмилетней школьнице надо радоваться и проводить весело время с друзьями. Но я не могу. Только не в этот день. Конец июля, из больницы сообщили, что четвёртые роды у мамы проходят с осложнениями, никто не знает, чем всё закончится.
Я сижу в огороде, среди высоких кустов наполотой травы, со слезами на глазах собираю в корзину перезревшие огурцы и искренне молю бога, чтобы он не забирал мою маму!
«Спаси её! Спаси! Не забирай! — шепчу ему. — Меня забери! Но маму не трогай! Отец, когда услышал эти новости, снова запил и пропал! Брату всего чуть больше двух лет! Сёстрам только бы с друзьями бегать! Я не смогу одна! Не справлюсь! — слёзы текут и не останавливаются, в горле стоит ком. — Не сейчас, и не её! Я умоляю…»
Пережив истерику в одиночестве, я вытираю слёзы и возвращаюсь домой. Брат смеётся и лихачит на своих ходунках по дому, словно профессиональный гонщик на соревнованиях. Упитанный карапуз дважды застревает на порогах и тянет ко мне свои пухлые ручки, чтобы я помогла тому перебраться из коридора в зал.
— Из больницы звонили! — голос соседки раздаётся из-за спины. — Всё хорошо теперь. Сделали кесарево… У тебя сестра, Анастасия!
Я слегка улыбаюсь и мысленно шепчу:
«Спасибо! Я очень благодарна тебе! Благодарна…»
Девятый удар.
Новая школа, новые друзья, появление первых врагов. Самый тяжёлый год в моей школьной жизни.
Урок ритмики, нас было одиннадцать девочек. Учительница приказала встать в круг и по-особому сплести руки воедино, но у меня, сколько бы я не пыталась, ничего не получалась.
— Для танца нужно только десять девочек! — громкий голос раздаётся совсем рядом. — Как тебя зовут? — спрашивает преподаватель.
— Настя… — тихо шепчу.
— Иди в класс, Настя.
Под всеобщий шёпот одноклассниц ухожу из актового зала, сдерживая слёзы обиды. Ничего подобного мне не приходилось переживать. В старой школе все были дружны, в церкви и в воскресной школе все были добры. Я не понимала, почему меня отвергли.
Открываю дверь в кабинет.
— Что-то случилось? — интересуется классный руководитель, увидев меня в дверях.
— Учительница ритмики сказала, что для танца нужно только десять девочек… — робко отвечаю и прохожу за стеллажи в раздевалку, под всеобщее внимание и взгляды десятков одноклассников. Сажусь на низкую скамью и тихо плачу. Раньше мне никогда не приходилось испытывать такого унижения. Я почувствовала себя лишней и ненужной. Никто не заступился и не поддержал. В моей дружной семье, среди друзей и знакомых я не сталкивалась с подобным никогда.
«Как люди могут быть такими разными? Такими злыми?»
Весна третьего класса принесла с собой более страшный опыт для ребёнка, коим я являлась. Школьная медсестра нашла у меня в голове насекомых, но вместо того, чтобы сообщить моим родителям, как того требуют правила, эта женщина опозорила меня перед всем классом. Классный руководитель демонстративно отсадила меня на последнюю парту. Что последовало после этого, думаю, пояснять не надо.
Травля, обзывательства, перешёптывания, демонстративное избегание. Я пережила это с высоко поднятой головой, лишь изредка позволяя себе злые слёзы и драки. Часы, проведённые в школе, стали для меня испытанием, каждая минута была пыткой. Я довольно неплохо училась, из-за заводилы ненавидели меня ещё больше.
В каждом классе есть такой мальчик или девочка. Изгой. Причин, по которым можно стать «игрушкой для битья», может быть множества. Слишком умная, слишком толстая, черезчур добрая, родители у тебя алкаши… Если ты выделялась, дети накидывались и изводили, пока ты не превращалась в забитого молчуна.
Но, я никогда не была забитой паинькой. Хоть мама каждое воскресенье тащила меня в церковь и в воскресную школу (где учили быть всепрощающей и подставлять левую щеку, когда бьют по правой), я всегда стояла за себя горой. Да, я была доброй и никогда не позволяла себе уподобляться своим врагам, никогда не оскорбляла и не унижала людей просто потому, что они другие и чем-то отличаются от других детей. Но если кто-то начинал идти против меня, я не сдерживала свою пылкую натуру.
Я не боялась драк и побеждала более сильных и крупных одноклассников мальчишек в честной борьбе, если это можно так назвать.
В каждом классе есть такая девочка. Умная, красивая, но отъявленная сука. Она нравится всем мальчикам, она мила и интересна, но всегда утверждается за счёт слабых и менее популярных девочек. Была такая особа и среди моих одноклассниц. Чтобы привлечь внимание эта злая девочка не брезговала ничем, и при любом удобном случае нашёптывала всем в классе на ухо гадости обо мне и других одноклассниках. Дети, боясь оказаться на моём месте, в страхе с ней соглашались и продолжали меня травить, но глаза их при этом выдавали детей с головой.
Я чувствовала, что им противно всё это, но среди детей есть только один закон — закон стаи. И если ты не со стаей, значит ты против стаи.
Огромных трудов мне стоило выправить свою репутацию, и постепенно, власть «лидера стаи» стала сдавать свои позиции. Я никогда не обзывалась и не лезла на рожон, но если кто решал поглумиться, я давала жёсткий отпор. Дети чувствуют силу и, некоторое время спустя, я снова стала частью коллектива. Но до конца так и не смогла простить, я больше не доверяла никому. Альфа злилась, наблюдая, как я общаюсь с элитой класса, но ничего поделать не могла. Дети росли и становились умнее, совесть брала вверх. Со временем Альфа смирилась и даже наладила со мной отношения, но всё это было показное. Мы знали это обе. На людях мило улыбались друг другу, даже делили одну парту на двоих время от времени, но на улице даже не здоровались.
Это был хороший опыт, хоть и очень жестокий. Но он научил меня держать голову прямо, идти вперёд и защищать свою честь. Этот год сделал меня сильной, но цена была слишком велика для ребёнка. Я разочаровалась в людях и больше никогда не доверяла им.
Так как с детства я выгрызала свой авторитет зубами и когтями, дралась с мальчишками и побеждала, не боялась молчать и терпеть оскорбления, «типичной» девушки из меня не выросло. Я была слишком умна и дальновидна. Через-чур взрослой для своих лет. Поэтому больше никогда не проявляла слабость на людях, потому что жизнь показала, чем может это закончится.
Тринадцатый удар.
Первая безответная любовь.
Мы выросли в одном дворе. Всё детство провели вместе, когда я переживала травлю в школе, он по-доброму насмехался, но никогда не обижал. Мне всегда казалось, что Макс по-особенному смотрит на меня, словно внутрь, в самую душу.
Но, в подростковом возрасте, два года разницы — целая пропасть. Когда я всё ещё строила шалаши с малышнёй, Макс слушал крутую музыку и тусовался с другой компанией, в которую входила моя старшая сестра. Множества раз, поддавшись на подначки своих дружков, подросток рушил мои шалаши, сносил головы снеговикам и уничтожал крепости. Я всегда создавала, он всегда разрушал. Но, злиться на Максима я не могла, один взгляд и сердце сжималось, переполнялось безграничной нежностью. Ведь будучи со мной наедине, он всегда был добр и внимателен, всегда выручал меня в трудных ситуациях и заботился.
Но со временем, мы общались всё меньше и меньше. Хоть я доросла и стала проводить в их компании больше времени, но быстро поняла, что шумные подростки, алкоголь и вечеринки это не моё. Книги и сериалы утянули меня домой. Хоть моя сестра и не понимала этого, называя меня «домоседкой».
Я была полной противоположностью Кати, души любой компании. Старшая сестра была коммуникабельной, в двенадцать лет уже встречалась с мальчиком одногодкой и всегда была легка на подъём. Я же была тихой, слишком рассудительной, имея дефект многодумия, я пропустила всё подростковое веселье, променяла его на книги и сериалы о великих женщинах.
Когда поступила в институт, хотела наладить с Максом связь, но с огорчением узнала из социальных сетей, что Макс женился, и несколько месяцев назад у него родилась дочь. Моё сердце было разбито.
Семнадцатый удар.
Директриса моей школы всегда вызывала у меня странные чувства. Эта женщина шарообразной формы с крашенными в белый цвет волосами была для меня словно красная тряпка для быка. Обязанности свои она выполняла на «отъебись», все учителя её боялись и вечно подхалимничали. У неё был авторитет сильной и резкой женщины. Добиться от этой особы чего-то было, ой, как не просто! Даже того, что тебе были обязаны предоставить по закону!
В нашу школу свозились дети из довольно отдалённых мест, государство выделяло автобусы и деньги на бензин. Но в один прекрасный день водитель уволился. Сначала, директриса договорилась с другой школой, и их транспорт подвозил нас до места обучения. Но спустя месяц директору другой школы это надоело, и он отозвал свою помощь, так как понял, что ему просто на просто сели на шею и свесили ножки. А когда у тебя на шее сидит наглая, противная и властная женщина, это не очень приятно.
Пришлось детям и мне, в том числе добираться своим ходом. Так прошёл месяц, два, три, полгода минули. Все молчали. Дети, тратящие время, деньги и нервы. Молчали и их родители. Но, только не я.
Поняв, что грубой силой и резкими словами ничего решить не смогу, я начала действовать тихо, но очень настойчиво. Почти каждый день, встретив директрису в школе, я неизменно задавала ей вопрос: «Как продвигаются поиски? Уже нашли водителя? Скоро автобус снова будет возить нас в школу?
Ответ был всегда один и тот же: «Нет, но мы ищем».
С каждым днём женщина реагировала на меня всё хуже и хуже. Завидев меня, издали, она старалась сменить направление и не встречаться с настырной мной. Но меня это только раззадоривало. Не имея желания тратить все свои карманные деньги на школьный проезд, я день за днём с милой улыбкой пыталась достучаться до директрисы.
К новому году женщина сдалась, но всё вышло не так, как я хотела. Транспорт нашли, но это был рейсовый автобус, и за него приходилось платить. Дети и родители вздохнули спокойно: «Хоть так!»
Но я не сдавалась. Посчитав, что две-три тысячи рублей в месяц я могла бы потратить на что-то более полезное, встала и пошла к директору в кабинет. Слушая меня, женщина злилась, пыхтела и желала поскорее избавиться от моего присутствия, но я не собиралась уходить. Объясняла той, что государство выделяет деньги и вообще я из многодетной семьи и имею право на бесплатный проезд.
Директриса выслушала меня, скрипя зубами, и обещала подумать, что можно сделать. Но дни шли, и ничего не происходило. Тогда я снова начала свою «тихую атаку». На следующий день, осознав, что от меня просто так не отделаться, женщина подошла ко мне, и протянула проездной. Сказала, что хозяин автобуса делает для меня исключения. Я пожала плечами и временно успокоилась.
Прошло полгода и хозяин рейсовых маршрутов был не в самом лучшем положении. Кризис заставил того отозвать мои «привилегии». Уже на следующий день я сидела в кабинете директрисы по собственной инициативе. Женщина смотрела на меня и чуть ли не материлась. Скрипя зубами, подписала заявление, по которому мне в конце каждого месяца школа должна была компенсировать потраченную на проезд сумму. Я, воспользовавшись ситуацией, напомнила, что уже несколько месяцев тратилась из собственного кошелька, и что неплохо было бы возместить…
Директриса сжала кулаки и вписала в заявление необходимую сумму. Справедливость восторжествовала. Но не для всех. Дети, которые ездили со мной на автобусе были в курсе ситуации, как и их родители. Среди школьников было несколько многодетных семей, однако же, сколько бы я не пыталась заставить их отстаивать свои права и справедливость, те поджимали хвостики и не решались требовать у грозной директрисы положенных им прав. Тогда мне было шестнадцать лет.
Двадцатый удар.
Смерть папы стала для меня неожиданностью. Последние годы мы мало общались, мать с отцом развелись, и я словно бы отстранилась, отключила эмоции и смотрела на всё сверху. Мама нашла новую любовь, а отец потерял последний ориентир. Алкоголь, ложные обвинения… Мне было больно наблюдать, как он теряет себя. Будучи по натуре своей свободолюбивым и независимым, отец не мог работать не на себя. Его бизнес приносил в семью хороший доход, но всё равно, он был несчастен почти всю свою жизнь.
Когда папа был пьян, он часто плакал и рассказывал о своём детстве, о том, как мой дед — его отец, издевался над его матерью, бил её, унижал. На людях дед был примерным семьянином, но когда оставался один на один с женой, сыном и дочерью — превращался в тирана. Детей он не трогал, но жену не щадил, алкоголь был его подспорьем.
Но, несмотря на несчастливое детство, отец вырос очень хорошим, весёлым и умным человеком. Я помню, как в моём детстве, после работы папа читал Есенина, Булгакова. В свободное время сидел за кроссвордом, работал по хозяйству, вечно что-то мастерил. Его нельзя назвать лентяем, плохим отцом… Но, раз за разом, он срывался и заменял семью алкоголем. Что-то терзало его душу, что-то не давало покоя. Я тогда презирала его за слабость, винила, но никогда мне в голову не приходила идея как-то помочь ему. Я просто надеялась, что рано или поздно это прекратится.
Мама, словно помешанная, ставила свечки в церкви, таскала всех своих детей в храм и молилась о том, чтобы её муж бросил пить. Отец вместе с нами ездил в соседний город по воскресеньям, но никогда не заходил в дом божий. Он не одобрял то, что мама так помешалась на религии, но никогда не осуждал и не препятствовал. Он верил в бога, но не признавал церковь и религию.
Мать перестала ходить в храм, когда я оканчивала младшую школу. Я была рада, так как этот религиозный фанатизм стал меня раздражать. Середина четвёртого класса, середина зимы. Мы вместе с детьми из воскресной школы поехали в соседний город на христианский концерт в качестве зрителей. Батюшка был с нами, и всё было прекрасно, пока мы не отправились домой. Меня и мою старшую сестру, двоюродную сестру и их подругу должны были довезти прямо до дома. Был поздний вечер. Стоял крепкий мороз, с неба сыпался снег. Почти всех детей развезли, нашу же компанию батюшка и его свита высадили в двух километрах от дома, нам предстояло пройти несколько улиц и тёмный снежный лес, чтобы оказаться в тепле. После я задавалась вопросами: «Если бы это были его дети, поступил бы он также, или же нет? Этот весёлый и добрый человек отправил бы своих многочисленных детей одних добираться домой через лес в тёмный и холодный зимний вечер?»
Мы вернулись в дом холодный, продрогшие, с сырыми ногами и обмороженными руками. Холод пробирал до костей, увидев нас, мать ничего не сказала. Возможно ей было трудно смириться с тем, как по-разному «добрые христиане» поступили в тот день с детьми — кого-то развезли по домам, а кого-то бросили одних, надеясь, на то, что бог им поможет. С того дня, мать больше никогда не требовала от нас с сестрой ходить в храм и молиться. Даже креститься за столом не просила. Мама и сама с тех пор всё реже и реже посещала дом божий, а позже и вовсе прекратила. Завсегдатаи храма и батюшка пытались вернуть мою семью в «лоно христианского мира» с помощью разных благотворительных акций в помощь многодетным семьям, мама на это лишь улыбалась и кивала, но больше никогда не навязывала своим детям ничего связанного с церковью.
Нам с сестрой больше не нужно было часами стоять на коленях перед иконами и вымаливать у бога прощения за грехи (хотя, какие грехи могут быть у десятилетнего и тринадцатилетнего ребёнка?), чтобы причаститься в воскресный день и испить «кровь и плоть Христа». Эта страница нашей семьи была закрыта. Религия стремительно ворвалась в жизнь и так же стремительно исчезла, оставив после себя не очень приятное послевкусие.
Тридцатый удар.
Попытка суицида, последовавшая после ухода отца, не принесла желаемого результата. Приступы БАР становились всё чаще и чаще. Я творила всякую дичь и до этого, но что-то удерживала меня от радикальных поступков, таких, как самоубийство. Но уход близкого человека, словно что-то освободил во мне, словно руки развязал. Лёгкая депрессия переросла в эйфорию и желание сменить реальность. Я наглоталась ядовитых веществ, но выжила. Остановка сердца, последовавшая через несколько месяцев после этого, удивила меня. Когда я уже пришла в себя после смерти отца, депрессии, когда снова стала наслаждаться жизнью, я умерла. Сердце не выдержало.
Следующие удары я не почувствовала, так как, просто на просто, отключилась.
