Враг Хюррем номер один

20 февраля 1527 года. Хюррем-хатун. Я сидела в покоях Михримах и разговаривала с Хасеки за чашечкой чая, когда взбудораженная Изабелла влетела в комнату и доложила. — Госпожа! Гюльфем Султан повелитель в Старый Дворец сослал! Я подавилась чаем, но с удовольствием слушала разговор. — Причина? — Михримах и бровью не повела, словно произошло рядовое событие. — Никто ничего не знает, но я всё выясню! — заверила принцесса свою госпожу. — Ни к чему, — Хасеки поставила чашку на стол. — Даже знать не хочу. Я посмотрела на собеседницу. Мол, твоих рук дело сие прекрасное положение вещей? На что Михримах отрицательно покачала головой и отослала фрейлину прочь. — Осман расстроится… — прокомментировала Михримах ситуацию. — Глупая мать — самое страшное наказание для ребёнка. — Михримах, всех не спасти. — Я понимаю, но Осман наша семья, мы должны о нём позаботиться. Шехзаде скоро пять лет, и он уже всё понимает. — Если хочешь, я возьму мальчика к себе погостить, — я улыбнулась и села поближе к Михримах, хотела положить свою ладонь ей на ногу, но двери снова отворились. — Сюмбюль-ага? Что-то срочное? — поинтересовалась Михримах, не заметив моих поползновений. — Султан Тамерлан вам снова письмо прислал… — евнух робко протянул пергамент на вытянутых руках. Михримах забрала письмо и бросила его на диван. — Повелитель очень просит вас прочитать послание, о, наизамужнейшая госпожа… — изливался соловьём Сюмбюль. Я посмотрела на Хасеки. Мол, неужели не интересно, что там блудливый султан накарябал. Хатун отрицательно покачала головой, но письмо всё же таки взяла и распечатала. Лицо её вмиг переменилось, я скосила глаза и уловила несколько строк. «Михримах… ты моя жизнь, прости дурака… больше никогда… всё что захочешь сделаю для тебя, только прикажи… дай надежду, приходи сегодня в сад… сейчас, я очень жду…» Хасеки отложила пергамент в сторону и посмотрела на евнуха. — Я не приду, так и передай своему повелителю. Я мысленно стала танцевать. Так тебе Тамерлан! Так! — Но… госпожа… — Сюмбюль сник. — Уже десятый отказ за два дня… мне же голову отрубят… помилуйте. Я сидела как на иголках, совсем не хотелось, чтобы Михримах снова сошлась с Тамерланом. Михримах достойна большего! Я тяжело вздохнула, даже несколько томно, глядя, как Хасеки теребит кончик своей длинной косы. Какая же она красивая! В это же время в покои вошла рабыня и низко поклонилась. — Обед для детей готов, — отчиталась молоденькая рыжеволосая девушка. — Отнеси в детскую, Гюльчатай… — отдала приказ хозяйка покоев и продолжила смотреть на пергамент. В голове моей будто что-то щёлкнуло. Эта Гюльчатай… Молодая и красивая, таких в гареме повелителя сотни, но что-то зацепило мой глаз, что-то не давало выбросить девушку из мыслей. Я встала и пошла в детскую, Михримах сейчас не до меня всё равно. Я вошла в покои Атике и Фериде, где также сегодня играли и мои дети Хюмашах и Дениз. Я внимательно посмотрела на Гюльчатай, которая в это время пыталась запихнуть ложку каши в маленькую непоседу Фериде. Девочка хмурилась и хотела играть с подружками, а не есть ненавистную кашу. Рабыня заметно нервничала. — Подойди ко мне! — властно сказала я рыжеволосой наложнице. Девушка вздрогнула и чуть не уронила пищу на пол, но проворно подхватила миску и поставила ту на стол. После этого подошла ко мне и низко поклонилась. — Хюррем-хатун, здравствуйте. — Как тебя зовут? — строго спросила я. — Откуда ты? — Меня зовут Гюльчатай. Я с русских земель, госпожа, — уверенно ответила наложница. — Как твоё настоящее имя? — Я мало что помню из детства, госпожа. Но, кажется, родители меня звали Ольгой. Я вздрогнула и еле смогла вздохнуть. Сердце сильно сжалось, причиняя неимоверную боль всему телу. Мысли атаковали голову, воспоминания хлынули в меня волной. Олечка, моя младшая сестрёнка… Неужели судьба свела нас? Или это просто совпадение? — Как… — я прочистила горло и еле продолжила беседу. — Как звали твоих родителей? Были ли у тебя сестры и братья, Ольга? — Не знаю, госпожа, точнее не помню. Мать уж точно, а вот отец, кажется, был священником, меня в основном воспитывала старшая сестра Александра, но татары забрали её в плен, а возможно и убили. Больше у меня никого нет, госпожа. Я едва не села на пол от подобных откровений. — Олечка… — шептала я, в то время, как хатун подхватила меня и усадила на детскую кровать. — Что с вами, Хюррем-хатун? Мне позвать лекаря? — обеспокоилась девушка. — Нет-нет! — я взяла за руку Гюльчатай и стала расспрашивать ту, о её судьбе. Оказалось, что сестрёнку мою выкупил какой-то богатый бей, вылечил и перепродал в Стамбул, там её также множество раз перепродавали, пока один из её хозяев не подарил рабыню во дворец Топкапы. Девушка прилежно училась и её заметила Михримах, отправила Гюльчатай в покои Султана Тамерлана, однако повелитель никого в последние дни видеть не желал, поэтому рабыню вернули обратно в ташлык. Михримах сжалилась над девушкой и взяла себе в услужение. — Олечка… то есть Гюльчатай… — я продолжала держать сестру за руку. — Я должна тебе сказать кое-что… — Я вас слушаю, госпожа. — Я твоя сестра — Александра. Девушка отдёрнула от меня свои руки и отпрыгнула в сторону. — Нет-нет! Моя сестра мертва! — Я жива, Олечка… Прости, что не искала тебя, я думала, что и ты не выжила, я не верила… Прости, родная! Я порывисто обняла девушку, но та словно громом поражённая отскочила, подошла к детскому столику и буквально вырвала из рук Атике (которая пыталась накормить сестру) ложку с ненавистной кашей, после этого трясущимися руками взяла поднос и кое-как подошла ко мне. — Я только что чуть не убила невинных детей… — замогильным тоном сказала сестра. — Я… я совершила ошибку, хотела отомстить Михримах за то, что стала служанкой, а не фавориткой… — слёзы падали на отравленную пищу. Я впала в ступор и пыталась осмыслить сказанное. Но инстинкт самосохранения взял вверх. — Сейчас ты идёшь и избавляешься от улик, Гюльчатай! Кто тебе приказал? Отвечай! — я схватила истерично настроенную девушку за руку и сильно сжала. — Отвечай! — Гюльфем… Султан… — заикаясь, призналась хатун. — Я выпровожу из покоев Михримах-хатун, а ты пока сиди здесь, и держи себя в руках, не пугай детей! Гюльчатай быстро-быстро закивала. Я схватила полы юбки и решительно направилась к Хасеки. — Михримах, думаю, тебе всё же стоит встретиться с Тамерланом, — я лучезарно улыбнулась, пытаясь спрятать страх. — Дай ему шанс, последний. Михримах вопросительно на меня посмотрела. — Что изменилось за эти десять минут, Хюррем? Почему ты решила поменять своё мнение? — Тамерлан любит тебя, Михримах, ты ведь это знаешь. Вы всегда были частью друг друга, ни одна другая женщина не достойна быть рядом с падишахом мира. И ни одни другой мужчина тебя не стоит. Тамерлан конечно много дел натворил, но все мы ошибаемся. Он готов мир положить к твоим ногам… — Ну… хорошо. Схожу, раз даже ты так думаешь, только платье сменю… — Нет-нет… — я подошла к Хасеки и поправила ей красивое бежевое платье с белой вышивкой. — Это платье в самый раз. И так ты покажешь государю, что не очень-то и готовилась к встречи с ним. Пусть ещё немного помучается. — Странная ты сегодня, Хюррем. С тобой точно всё хорошо? — Михримах заглянула в мои глаза с беспокойством. — Да-да! Я присмотрю за детьми, а ты иди-иди! Ни о чём не беспокойся! И… подари мне свою новую служанку… Гюльчатай. Очень уж красива девка, я её мужу подарю… — Хюррем… ты меня пугаешь… — Кимран на меня всё ещё дуется… — я искренне вздохнула. — Уж я и так и так ради него стараюсь, а всё одно. В отношениях какой-то холод… — И ты серьёзно думаешь, что Гюльчатай принесёт потепление в ваш дом? — сарказм так и лился из речи Хасеки. — Да и Гюльчатай ислам приняла, я обещала, что найду ей мужа в ближайшее время. — Да я согласна и на брак! То есть если паша возьмёт хатун в жёны, я возражать не буду! — Ну… хорошо, Хюррем. Если Гюльчатай согласится, совет вам да любовь… Пойду я, пока ты меня до смерти не удивила своими решениями… Михримах покинула свои покои, и я вздохнула с облегчением. Михримах я конечно люблю, но кровь не водица… Ольга сестра всё же таки… Да и все живы-здоровы, если никто ничего не узнает, так и винить некого. Ведь так? А Гюльфем? Эту кикимору я своими руками придушу! Час спустя. Михримах-хатун. Я вошла в свои покои злая и раздражённая. И на кой чёрт я пошла к Тамерлану? Знала ведь, что не стоит. Пришла я значит в сад, Сюмбюль-ага завязал мне глаза, мол, сюрприз… Я, наивная ромашка, поверила и спустя двадцать минут, открыв глаза, чуть не умерла. Этот недотраханный султан решил устроить мне «романтик» на… воздушном шаре, точнее на гибриде воздушного шара и дирижабля! Но есть одно «но»… я не люблю высоту, не то чтобы боюсь и впадаю в истерику, просто не переношу, голова кружится сильно, какой уж там разговор о любви, когда глаза не могут зацепиться за землю. Свидания не получилось… — Мам… кушать… — Фериде вышла из детской, подошла ко мне и обняла. — Изабелла! — из детской вышла фрейлина со спящей на руках Фериде. — Почему ребёнок голодный?! — Хюррем-хатун Гюльчатай забрала сразу же, как вы ушли, сказала, что обед остыл, и вскоре новый принесут. Но что-то на кухне задерживаются, я Латифу послала к Шекеру-аге несколько минут назад. В это время двери в покои распахнулись, и вошла Латифа с подносом. Я села за низкий столик и усадила дочь на колени. Рисовая каша была горячей, я взяла серебряную ложку и подула на кашу, но та оказалась чересчур сдобрена маслом, я сдерживая гнев, опустила ложку в миску и тщательно размешала запоздалый обед дочери. После этого снова поднесла к своему рту и подула, но едва не уронила ложку на пол. Серебряный металл потемнел, а это значит… — Гюль-ага! Изабелла! Латифа! — крикнула я что есть сил. Трое слуг не заставили себя долго ждать. — Что это такое?! — я кинула ложку им под ноги и отодвинула поднос в сторону. Спустя два часа. Бали-бей. Я расхаживал по покоям Хасеки и внимательно разглядывал улики. Кто-то посмел покуситься на детей моей госпожи! Среди бела дня! Михримах-хатун стояла у окна и о чём-то тихо спорила с Тамерланом. Женщина выглядела напуганной и измученной, султан же был зол, но как мог, успокаивал свою супругу. В это же время в покои вошли Хюррем с вторым визирем, вместе с ними какая-то рабыня. Михримах-хатун за секунду преодолела расстояние между ними и посмотрела в глаза своей бывшей конкурентки. Там была и боль и надежда и страх. У Хасеки словно почву из-под ног выбили. Никогда не видел госпожу такой… беспомощной. — Хюррем… — голос Михримах был твёрд. — Скажи мне, что ты не причастна… что не виновата и вообще не в курсе, почему тебя сюда позвали… — Что случилось, госпожа? — Кимран Паша вмешался. Но Михримах подняла руку вверх, дабы он не встревал. Жена второго визиря упала на колени и стала ползать у супруги султана в ногах. — Прости, Михримах! Я хотела защитить сестру, но не знала, что Гюльфем предпримет ещё одну попытку! Я поступила очень плохо! Непростительно, но… Оленька моя сестра, я не могла бездействовать… Михримах присела на корточки и взяла в руки заплаканное лицо Хюррем-хатун. В глазах её была боль и бессилие. — Ты могла сказать мне, Хюррем… вместе бы мы разобрались… Неужели за все эти годы ты так и не стала мне доверять? Неужели в глазах твоих я могу наказать невиновного? Могу вершить несправедливость и действовать на эмоциях? — Прости-прости! Прости меня, Михримах! — жена второго визиря целовала руки Хасеки, заливаясь слезами. Её новоявленная сестра Гюльчатай стояла на коленях и старалась сдержать истерику. — Мои дети чудом остались живы, Хюррем. В жизни ничего не происходит просто так, если бы на месте Гюльчатай была другая рабыня… Но на её месте оказалась Ольга, твоя сестра, которая не допустила непоправимого… Как я должна поступить? Ответь мне? Как? — Михримах поднялась и отвернулась от плачущих сестёр. — Гюльчатай лишь инструмент, я это понимаю, но неужели можно так обозлиться на человека за то, что он тебя не подложил под султана, чтобы пришли мысли о мести… невинным детям? А ты… ты, Хюррем, почему смолчала? Кровные узы для тебя важнее? Я не понимаю, что вами двоими двигало, но… не могу мстить вам. Чудом никто не пострадал, поэтому… покиньте, пожалуйста, мои покои… обе. Не хочу вас сейчас видеть… Кимран Паша белый, как мел помог подняться Хюррем-хатун и её сестре, после кивка повелителя вывел рыдающих женщин из покоев Михримах-хатун. Двери не успели закрыться, внутрь вошла Гюльфем Султан. Женщина подошла к Хасеки и, смотря на повелителя, низко поклонилась. — Государь, вы хотели меня видеть? — женщина была спокойна и не спешила вымаливать прощения. — Зачем ты хотела убить моих детей? — Михримах посмотрела прямо в глаза султанше. — Не понимаю о чём вы, Хасеки? Кто-то покушался на жизни ваших дочерей? — Гюльчатай во всём созналась, также, Шекер-ага подтвердил, что шехзаде Осман… крутился у подноса с едой, предназначенного моим детям, — холодно сказала Михримах. — Гюльчатай врёт, а Осман всегда любил играть на кухне… просто совпадение. — Твоя сообщница Таня-хатун во всём призналась. Ты отдала приказ отравить моих детей, Гюльфем Султан, — Михримах-хатун сжала кулаки. — За что? Дети чем провинились? В чём их вина? Если уж я тебе так ненавистна, так убила бы меня! — Вы ошибаетесь, Михримах-хатун. Я не виновата. Возможно, это Анна хатун захотела вам отомстить… — Не пытайся скинуть с себя вину, Гюльфем! Просто скажи, почему? В этом случае, я позабочусь о будущем твоего сына… после того, как лично перережу тебе горло. Султанша безразлично окинула взглядом повелителя и посмотрела на Хасеки. — Хорошо. Это была я. Раз уж всё вскрылось, отпираться не буду. Почему? Потому что любила… и потеряла Тамерлана… по твоей вине, Михримах-хатун. Ты забрала у меня последний шанс, чтобы я не делала, повелитель на меня не смотрел. И что бы ты не делала… тебе прощалось всё! Ты изменила падишаху мира, но в глазах повелителя осталась непорочной и такой же желанной. Я хотела, чтобы ты потеряла своих детей, эта боль бы уничтожила тебя и ваши с султаном чувства друг к другу. Но, видно ты и Аллаху глаза закрыла, всё он тебе спускает. Все окружающие на твоей стороне, моя правда и моя боль для вас — пустое место. Сердце моё мечтало быть любимым, простое женское счастье… Я разве много хотела? Я потеряла сына, потеряла любимого… мне хотелось, чтобы и ты также страдала, Михримах. Чтобы поняла мою боль. Мой второй сын не впечатлил султана, слишком ленив и капризен. Ты бы никогда не позволила Осману занять трон, Михримах-хатун. Пока ты рядом, мой ребёнок будет тенью, его будут презирать и будущее его также уныло, как и настоящее. — Ты дура, Гюльфем. Дети и любовь самое ценное, что у нас есть, они не инструменты для мести. И какая к херам разница, кто займёт трон?! Делить трон неубитого султана… его любовь и внимание… Ты никогда не любила, Гюльфем, в противном случае бы поняла, что любовь есть не борьба, она есть боль, которую мы терпим, чтобы наши возлюбленные были счастливы. Ты эгоистка и очень плохая мать. Разве можно своё дитя поставить ниже мужика?! Разве можно невинного ребёнка использовать в грязных интригах?! Ты вообще человек, Гюльфем? Что за одержимость?! — Ты не права, Михримах! Любовь есть борьба! И ты идиотка, если до сих пор этого не поняла! Анна-хатун отнимет твою любовь, как ты отняла мою! Тогда ты пожалеешь, что не боролась, но будет поздно! Выживание в гареме это борьба! А детей можно родить ещё, я тому доказательство. Но вот если ты потеряешь султана, то любые средства хороши, чтобы вернуть милость властелина мира! — Что есть власть, что есть султан, когда дети лежат в могилах?! Ты с собой в преисподнюю заберёшь свою «любовь»? Что будет, когда ты умрёшь? Что ждёт тебя, ты думала?! — Я не боюсь ада. Не боюсь пыток и боли, я боялась потерять своего возлюбленного, я боялась стать для него пустым местом, боялась, что стану никем для Тамерлана. Мне плевать, что будет со мной, я о себе уже не беспокоюсь, я жила лишь тобой… мой государь, — женщина перевела взгляд на повелителя. — Я хотела дарить тебе любовь, хотела сделать тебя счастливым. — Ты и есть пустое место, — глухо сказал Султан Тамерлан. — Как ты можешь дарить то, чего у тебя нет? Чтобы дарить любовь, нужно иметь любовь… в себе и к себе. Если ты себя не любишь, то других и подавно, Гюльфем. Ты недостойна жить и дышать. Дар жизни ты осквернила, покусившись на детей. Надеюсь, что Аллах тебя упечёт в ад на веки вечные…