Тюрьма

Небо за окном затянулось серыми тучами. Было слышно, как накрапывает дождик, стуча по крыше. Это был первый увиденный Адольфом дождь за несколько месяцев. Он бы обрадовался, если бы не был так увлечен мыслями о том, что единственный симпатичный ему человек снова позвал обезумевшего от радости немца к себе. Он даже забыл о том, что могло бы последовать за этим, забыл, кто он такой и что делает здесь. Гитлер и не хотел этого помнить. Он просто стоял и улыбался, впервые открыто посмотрев на Сталина, на несколько секунд, даже украдкой, но Коба успел увидеть знакомые искорки задора в глазах немца и растерялся. Снова все не так. Снова что-то не то. Иосиф, промолчав, не улыбнулся в ответ, а жестом указал узнику сесть. Некоторое время помедлив, затягивая сладостную паузу, он начал говорить. Дело снова зашло о войне, обычный разговор постепенно превратился в обычный допрос. Голос Сталина был сухой, спокойный, официальный, без единого намека на эмоции. С каждым вопросом радость в глазах его собеседника утихала, опускалась голова, сводились его худые плечи, и совсем ссутулилась спина. Немец старался не думать о том, что всё, происходящее в его голове – самообман. Юноша несколько раз с надеждой поднимал голову, вглядываясь в глаза Иосифа, ища в них что-либо живое, настоящее. Лишь спокойствие и безразличие открывалось его взору и, кажется, Гитлер снова стал забываться: делать большие паузы, растерянно смотреть в одну точку. Это бессознательная, но хитрая уловка: сбежать от реальности, которая давит на тебя, когда не можешь выдержать, когда в душе что-то сломано. - Вы ответите на мой вопрос или нет? – не выдержал затянувшейся паузы Сталин. Растерянный взгляд скользнул по лицу грузина, недоумевая, о чем тот говорит. Иосиф, в обычной ситуации показавший, что недоволен, никак не отреагировал – чем вызвал еще один драматический взгляд – и повторил вопрос. Немец же недоумевал, не понимая, что от него требуется. Он пропустил несколько последних вопросов и отвечал явно невпопад. Сталин покачал головой и тяжело вздохнул, исподлобья взглянув на узника. - Что ты там опять выдумал себе? – узнавший знакомые недовольные нотки Гитлер словно бы очнулся, поднял голову, а потом застыл, снова не понимая вопрос. Сталин недолго помолчал, а затем продолжил говорить. - Ты смотрел на меня так, словно… - Я счастлив? – перебил грузина подавшийся вперед и словно оживший юноша и поначалу испуганно притих, вжав голову в плечи. Но в ответ получил лишь небольшой кивок. Иосиф взглянул на изменившегося в лице юношу и продолжил. - Я хотел узнать причины твоего поведения – для обычного слушателя это звучало примерно как «ты что, с ума сошел?», но Адольф не заметил ничего странного. - Я просто подумал, что ты…вы…что у нас… - Адольф начал запинаться, пытаясь выразить некую благодарность даже такому грубому, но и поэтому близкому общению. Любой бы решил, что поступки Иосифа – это как минимум вторжение в личное пространство, но в состоянии одиночества даже такие признаки внимания являются приятными. Сталин понимал, что хотел сказать немец. Он просто не хотел верить, что все так неприятно обернулось. Кто знал, что юнец окажется слишком впечатлительным и станет в некотором смысле мазохистом. Его даже раздражала эта ситуация, этот странный внимательный и даже жадный взгляд, растрепанный вид сумасшедшего. Непроизвольно от негативных эмоций сжались кулаки, о чем Иосиф узнал по перепуганным глазам, устремленным на ручку кресла. Но он злился, его раздражает не только ситуация, но и этот человек, любое его движение, он предатель, да он еще и умудрился хитро извернуться, чтоб не было больно, когда он заслуживает эту боль и ненависть, когда он должен терпеть потому что сам причинял страдания. Ярость во взгляде поначалу обрадовала, а после испугала Адольфа. Он сидел, вжавшись в спинку стула и не знал, что ему делать. Возможно, Иосиф снова будет бить его или насиловать или издеваться над ним. Конечно, остатки разума этого не хотели, как и напрягшееся тело. Но расшатавшаяся психика кричала «это внимание, драгоценное внимание, он помнит обо мне, он говорит со мной, я ему нравлюсь». И снова блаженная полуулыбка окрасила лицо немца и он, съехав со стула, подошел к Сталину и сел (точнее сказать, рухнул) около него на пол, нечаянно ли, специально ли, коснувшись щекой ладони. Иосиф отдернул ладонь, будто обжегшись, и с ярко выраженным чувством ненависти во всем его существе встал. А немец даже ликовал: снова он не безразличен, снова задевает чьи-то чувства. Узник зажмурил глаза, ожидая удара от взлетевшей руки, но кулак со всей силы ударил рядом, поднимая пыль из мягкого кресла. Адольф вздрогнул, приоткрывая глаза. Удар был, но боли почему-то не последовало. Удивленный взгляд встретился со взглядом уже немного успокоившегося грузина. Эта мимолетная близость снова взбесила Иосифа и следующий удар последовал прямо по щеке немца. - Ты что творишь, свинья?! Не видишь, что я пытаюсь успокоиться, чтобы не бить тебя?! – выкрикнул Сталин, сжимающий кулак для следующего удара. Снова удар последовал в мягкую обивку, снова облако пыли поднялось в воздух, едва ли загораживая собеседников друг от друга. Адольф вместо ответа только лишь коснулся в очередной раз сжавшейся в кулак руки и немного улыбнулся. Сталин разжал кулак, почувствовав снова это странное прикосновение тонких холодных пальцев. Еще более холодных и более тонких, чем в прошлый раз. Грузин выдохнул и, попятившись назад, сел на диван, убирая руку и спрятав лицо в ладони. Немец даже как-то разочарованно отпустил ладонь, поначалу потянувшись за мужчиной, а затем уронив протянутую руку. Он обнял колени и уперся в них подбородком, прикрыв глаза. * * * Иосиф Виссарионович был снова подавлен. Он ненавидел это чувство, когда кто-то маленький и беззащитный оказывается на деле в чем-то сильнее. Такое ничтожество, мешок костей, никакой поддержки за спиной, и тут – на тебе! – и этот человек манипулирует тобой. Как Надя, которая таким мерзким способом сбежала от него, оставив ему детей, которых он все равно не любил. Она предала его еще при жизни, шушукалась с подругами о нем, наверняка говорила гадости, наверняка это она настраивала людей против него, ей ведь не нравилась политика мужа. Нельзя прощать предателей, нельзя допускать, чтоб предавали. Иосиф ходил по комнате как запертый в клетке дикий зверь, готовый наброситься на обидчиков-людей. Руки изнывали в желании что-нибудь сломать, в голове вертелись настойчивые мысли, вконец портящие настроение. О других предателях тоже надо будет позаботиться, но те, кто опасней, должны уйти первыми. * * * Наступал вечер. Уже двое суток прошло с того дня, как генсек почувствовал себя уязвимым. Мысль о собственной слабости не давала ему покоя, поэтому он периодически вскакивал и, заложив руки за спину, нервно мерил шагами комнату. Затем курил. Всё, совершающееся Сталиным в таком состоянии, было довольно шумным, угрожающе громким. Шаги его были тяжелые, топающие, кашель от курения трубки разрывал тишину в клочья, хлопали окна, шкафчики, со скрипом ездили по полу стулья. Охрана знала, что в такие моменты к вождю всех народов ни ногой, ни глазком заглянуть. Они стояли в мучающем их ожидании той минуты, когда все успокоится и мягкий голос из-за двери позовет одного из них дабы отдать приказ. Прошло еще около часа, и снова прозвучали слова «приведите его». Пожалуй, охране даже не надо было спрашивать кого, они и так знали. Василий по привычке быстрым шагом измерил коридор от роскошной двери до решетки камеры. Ключ скрипнул, дав знать, что замки староваты, и сидевший на наре юноша встретился взглядом с Васей и улыбнулся, опуская ноги на пол. От этой улыбки охранника передернуло, ему вовсе не хотелось чтоб этот немецкий типок шел туда с такой довольной мордахой и снова портил всем настроение. Но, что бы там Васеньке не хотелось, приказ есть приказ, и Гитлера надо было доставить хоть с довольной мордахой, хоть с лицом вселенской печали. Он вел немца по коридору, стараясь не думать о том, чем там занимаются бывший и настоящий вожди двух стран. Хотя неприятные мысли, содержащие доказательства, лезли в голову: хочешь–не хочешь, а подслушивать в итоге получается не специально. И снова Сталин видел перед собой худого и бледного как смерть юношу с горящими глазами. Осознание собственной силы вернуло Гитлера в хорошее настроение, рассеянная улыбка блуждала по его лицу. Ведь сейчас Иосиф даже не может его ударить. Уже какой раз он заносит руку, но, помедлив, опускает её и чертыхается. Адольф пытается что-нибудь сказать или встать с дивана, но обозленный взгляд или ладонь каждый раз останавливали его и немец, расстроенный, оставался сидеть и смотреть за тем, как грузин нервно ходит по комнате, что-то бормоча по-русски. Эта перепалка без диалога продолжалась около получаса, пока Иосиф не сел на кровать и не выдохнул, не смотря в сторону немца. - Иди в ванную – пробормотал он, расстегивая пуговицу ворота рубашки. Юноша, обрадовавшийся, что к нему наконец обратились, встал и хотел было сказать кое-что, но Сталин посмотрел на него тяжелым взглядом и потому парень ушел мыться. Иосиф, кажется, успокоился. Хотя остатки нервозности еще проявлялись, он, наконец, решил, что делать, не найдя ничего более приятного и отвлекающего чем то, что пришло в голову первой мыслью. Он слушал то, как шуршит одежда, падая на пол, как включается вода и как меняется её звук, когда она ударяется об кожу моющегося. Гитлер почему-то никогда не закрывал дверь в ванную комнату, оттого было слышно почти каждое его движение. Хотя в закрывании двери и не было нужды, потому что Иосиф никогда не заходил туда – только в первый раз, когда Адольф был слишком слаб чтоб даже стоять на ногах – и даже не просил его не закрывать дверь. Возможно, немец считал, что когда-нибудь генсек зайдет, а может, чувство собственной недостаточности в этом доме не позволяло ему уединиться. Эдакое проявление самоунижения. Со стороны было довольно заметно как давит на Гитлера то, что за ним постоянно кто-то следит, наблюдает, смотрит. Но отсутствие какого-либо сопротивления говорило о том, что он уже смирился или о том, что доверяет Сталину. Так рассуждал последний, сидя на диване и куря трубку. После Иосиф вслушивался в брызги воды и в тихую песню, которую пел юноша. Что-то похожее на немецкий марш. Веселится, значит. Тень улыбки появилась на лице Сталина, и он выдохнул облако дыма, лениво потянувшись к выключателю, а после к ящику шкафа. Свет погас, и теперь в окно проникали лучи фонаря и луны, давая вместе слабый беловатый свет. Адольф, через некоторое время зашедший в комнату, насторожился, оглядываясь. После яркого света в ванной глазам было тяжело привыкнуть и, не успев разглядеть очертания комнаты, Адольф осторожно продвинулся вперед, наткнувшись на Сталина, отчего перепугался и отпрыгнул назад. В ответ ему раздал тихий смех. - Что ты скачешь аки горный козлик? – рука легла на плечо немца и потянула его вперед – Пойдем, выпьем. Ты наверняка знаешь, что я люблю хорошее вино. Адольф нехотя поплелся вперед, опустив голову, но зато привыкая к темноте и снова видя очертания комнаты. Сталин прошел к столику, на котором уже стоял бокал и щедро плеснул туда вина – судя по всему, весьма качественного и ароматного. Он протянул бокал Адольфу, внимательно следя за ним. Гитлер, надо сказать, пить никогда особо не пил, да не любил: единственный его раз оказался с неприятными последствиями, ну и голова болела неимоверно. Немец медлил с первым глотком, но, чувствуя на себе внимательный взгляд Иосифа, зажмурился и выпил примерно половину налитого. Почти сразу же алкоголь ударил в голову, и юноша опустился на диван, растерянно оглядываясь. Он не любил это странное ощущение, головокружение, даже легкую тошноту: в этот раз слабенький организм воспринял вино слишком сильно. Закружилась голова, и парень хотел было откинуться на спинку дивана, но обнаружил, что её почему-то нет, падая на диван дальше – хорошо хоть не ударился ни обо что. Юноша лежал, растерянно смотря на подошедшего с еще одним бокалом Сталина, который снова улыбался, а позже понял, что произошло: Иосиф, видимо, вывел его в соседнюю с кабинетом комнату. Она запомнилась ему, когда немец убирался в кабинете, потому что ему приказали не трогать этот зал. Слышно было как подвыпивший грузин садится рядом, ставя бокал на тумбочку. А затем внезапная вспышка боли от еще одного удара и Адольф вздрагивает, пытаясь сесть, что не дают ему сделать руки, сжавшие его плечи. Напуганный таким резким переходом от ласки во взгляде и прикосновениях до железной хватки и ударов парень быстро дышит, сжимаясь и поднимая взгляд на, казалось бы, обезумевшего грузина. Тот впивается пальцами в одежду немца и касается пуговиц. «Нет, нет, нет, нет» - шепчет побледневший немец, пытаясь уползти в другой край широкого дивана, но руки хватают его, почти порвав на нем одежду. Запястья будто бы ломаются под тяжелыми оковами чужих пальцев и юноша испуганно закрывает глаза, чувствуя как ослабляется на нем одежда, как грубо притрагиваются руки, оставляя после себя синяки. Слезы страха наворачивались на глаза, Адольф сжимался, всё еще дергаясь в попытках сбежать от Иосифа, который в ответ словно бы тихо рычал и наотмашь бил его по щеке. Слезы потекли по щекам, в животе что-то сжалось, осталось ощущение пустоты и предательства. Но после всё так же резко успокоилось, как и началось. В тот момент юноша лежал ничком на диване, затаив дыхание и покорно ожидая следующей вспышки боли. Но той не последовало. Растерянный, он повернулся к сидящему мужчине, откинувшемуся на спинку и поднявшему голову вверх. Как будто бы он сдался в борьбе с кем-то. - Ты чего? – тихо спросил парень, садясь. Сталин опустил голову, встретив его тяжелым взглядом. Гитлер сразу же понял, что что-то не так, он подполз к сидящему генсеку и ободряюще – но очень осторожно – коснулся его плеча. - Эй? – повторил парень совсем близко в этот раз, но в ответ последовала только тишина и еще один взгляд обреченности. Адольф нерешительно протянул руку, уже знакомым жестом касаясь пальцев Иосифа. Тот повернул голову на бок и хотел что-то сказать (или даже приказать), но почувствовал легкое касание в одном не особо приличном месте и удивленно воззрился на своего узника. Тот, опустив голову немного в бок, провел ладонью там же еще раз и порывисто наклонился, касаясь губами через оставшуюся ткань нижнего белья. Сталин затаив дыхание смотрел на юношу, удивленно следя за каждым его движением и почти не шевелясь: словно не хочет спугнуть диковинное животное. Немец слишком сосредоточенно убрал ненужную одежду и прижался губами к головке члена. Он, пожалуй, впервые услышал тихий стон и даже обрадовался, раскрывая рот шире. Это был своеобразный способ помочь. Единственный действенный способ, который он знал, по отношению к одному конкретному грузину. Немец медленно двигал головой, ощущая ладонь на своем затылке. Но это была не та тяжелая ладонь, а мягкое прикосновение, немного прижимающее его к себе. Адольф решил просто не думать о том, что он делает и кому, погружаясь в процесс. Язык осторожно касался плоти, лаская её, и черноволосая голова начинала двигаться быстрее. Адольф, зажмурив глаза, упирался рукой в диван и, краснея, слушал как тихие стоны периодически срываются с губ Иосифа, сжимающего волосы на его затылке. Юноша затаив дыхание двигался еще быстрей, пока ладонь не уперлась в его лоб. - Хватит – с выдохом сорвалось одно слово с губ генсека. Он отодвинул от себя Гитлера и уперся ладонями в его плечи, укладывая партнёра на спину. Юноша напрягся, ожидая подвоха, но Сталин, склонившийся над ним, довольно мягко прижался. Тогда Адольф ожидал удара или чего еще похлеще, но ничего не было. Были только тихие выдохи около уха и горячая ладонь, придерживающая немца за бедро. Вскоре привыкший к движениям немец тихо стонал, удивляясь тому, что происходит. Его руки касались плеч лежащего сверху, он словно бы и обнимал, но все еще побаивался сжать кожу руками и потому только едва касался. Он чувствовал, как теплые губы касаются кожи на шее, Иосиф немного покусывает кожу, но совсем не больно. Что-то радостное взмыло в животе, и паренек порывисто прижался к Иосифу. Тот в ответ ничего не сказал и не сделал, только лишь прижался крепче и задвигался быстрее. * * * Юноша выгибался в пояснице, насаживаясь и медленно двигаясь. Его руки упирались в живот грузина, парень немного сводил плечи, стараясь не смотреть на Сталина и от смущения немного дрожа. Иосиф завороженно смотрел за движениями сидящего, касался его бедер. Да, за такое он бы тоже мог дать ему какую-нибудь хорошую должность. В обычном состоянии Сталин сказал бы это вслух, но нынче ему было не до того: он слушал тихие стоны немца, который, приноровившись, задвигался быстрее и резче, начиная вскрикивать; по-видимому, юноша не умел вовремя остановиться. Руки теперь упирались по обе стороны от бедер, голова запрокинута так, что можно увидеть дрожащие ресницы и приоткрытый рот. «Каков бесстыдник» - пронеслось было в голове у генсека, но мысли довольно быстро ушли на второй план. Иосиф сжимал руками бедра юноши и придерживал его, немного выгибаясь к нему навстречу. Вскрики стали более отрывистыми из-за частоты движений, и Иосиф сначала сел, прижимая к себе Гитлера, а затем окончательно не выдержал и навалился на немца, резко двигая бедрами и жадно слушая стонущего под ним парня, выгибающегося к нему и цепляющегося руками за спину. В порыве страсти он неосторожно наклонился к парню и почувствовал легкое прикосновение дрожащих губ и внимательный взгляд распахнувшихся глаз. Что-то снова вспыхнуло внутри и Иосиф, нахмурившись, отдернул голову и в знак наказания до крови прикусил кожу на шее юноши. Тот тихо, даже жалобно, замычал, показывая, что всё очень хорошо понял. Сталин улыбнулся, следующим движением вжав партнёра в кровать и задвигавшись ещё резче, глубже. Адольф застонал, запрокинув голову, и после подался вперед к резко вжавшемуся в него грузину. * * * - Ты спишь вон там – указал генсек на невзрачную кроватку. Юноша молча кивнул, неохотно вставая, и поплелся в указанное место. Сталин, довольный, укрылся одеялом, укладываясь. Мысли сбивались, путались. Хотелось спать, но и анализ произошедшего интересовал грузина не меньше. Что-то странное произошло этой ночью, что-то совсем не такое, как ожидал он от себя. И от него. «Этот парень иногда творит странные вещи» - усмехнулся засыпающий Иосиф. Кто-то сел на диван, поначалу осторожно, а потом вполне себе заметно плюхнулся: как будто сделал контрольный выстрел. Сталин удивленно повернул голову к нахалу, который после забрался под одеяло со спины, что немного нервировало Иосифа: он не любил, когда кто-то подкрадывается сзади. - Я, кажется, велел тебе идти туда – скептический взгляд встретился с взглядом немца, уже уютно устроившемуся на мягкой подушке. - Там холодно и одеяло колючее – последовал ответ. Сонный юноша даже улыбнулся, коснувшись рукой руки Сталина. Тот промолчал и отвернулся от раздражающего его парня, закрывая глаза. Вождь всех народов, вздыхая и устраиваясь поудобнее, задавал себе риторический вопрос касательно того, когда ему наконец дадут спокойно поспать. Судя по ворчанию, он немного спихнул Гитлера с подушки, но не страшно: не помрет тот от этого. - Эй, ты спишь? – не выдержав затянувшейся на несколько минут паузы тихо прошептал Адольф, осторожно трогая спину мужчины, чтобы обратить внимание на себя. Ответа не последовало. Немец немного улыбнулся, касаясь лбом спины и что-то еле слышно прошептав. Он прикрыл глаза, слушая мерное сопение и, уже засыпая, подумал, что курение не идет на пользу Иосифу.