Те, кто без греха

Он всегда думал, что смертный грех не слишком отличается от удара ножом в цветущую плоть – резкого, болезненного, сильного, невозможного. Он всегда думал, что распознает суть – в точности, что он делает, почему и как сможет компенсировать содеянное. Идя домой под холодным зимним дождем, замерзающим, чуть коснувшись земли, Сефирот был уверен лишь в одном – он устал. Казалось, что все его тело попало в вязкий мед, так тяжело было двигаться, почти на грани боли, и никак не выплыть на поверхность. Он задыхался, но снова и снова воспроизводил в памяти ужасающие картины. Генезис, измученный, весь в синяках и такой счастливый, получивший, наконец, все то, чего он жаждал так долго, что это переросло в одержимость. Как изголодавшийся человек набрасывается на еду, так и он ринулся в постель, зная, что ему не суждено увидеть утренний свет. Это было бы наилучшим финалом всей истории, в отличие от сегодняшней ситуации. Анджил спит или избегает его, но это не важно. Он повесил мокрый плащ у двери и снял промокшие насквозь ботинки. Держа носки в руках, Сефирот постарался как можно тише добраться до своей уютной комнаты. Он знал, что нужно принять душ, но сил уже не осталось. Вместо этого, как только в комнате стало чуть теплее, молодой священник преклонил колени перед крестом и вгляделся в безжизненное металлическое лицо того, кто в такой крайней нужде отказал ему даже в слезах. О, Боже, мне нужно почувствовать, что твое прощение со мной. Как часто мои самые лучшие намерения приводят совсем не к тому, что я задумал… Пустота. Как бы он не старался, от креста, благословенного мириадами слов и прикосновений, не исходило ни толики сопереживания. Ничто не могло утишить внезапную скорбь, чувство отчужденности разлилось холодом по комнате, изгоняя даже мысль о тепле. В этом лице не было ничего, что могло бы исцелить его. Глаза защипало, а горло перехватило от переизбытка печали и боли. Если мы покаемся в грехах, Он в своей милости и власти простит наши грехи и очистит нас от всей неправедности. Ни сочувствия. Ни надежды. Ни спасения. Пустота. Лицо Генезиса, расслабленное, сонное, наконец примирившееся с собой и миром. Помоги мне ощутить это благо, и укрепи меня, чтобы… и укрепи меня… укрепи… Пальцы переплелись и впились друг в друга, обе ладони сформировали единый кулак. Его тело сотрясла дрожь, и он почувствовал, как будто что-то пытается сломать его изнутри. Из груди вырвался крик: - Ответь мне, ты сук…! Но он тут же остановил себя, прижал кулаки ко лбу и мысленно попросил прощения, в коем было ему отказано.

***

- Прости меня, отче, ибо я согрешил. Было бы смешно, если бы голос не звучал так измученно, так бесцветно. Медь звенящая или кимвал звучащий *. Анджил вздохнул. Иногда крест так тяжко нести. - Поверь мне свои грехи. Он намеренно пропустил слова «сын мой» по очевидным причинам, но что-то промелькнувшее в глазах Генезиса заставило его пожалеть о сделанном. - Я возжелал другого. - Генезис… - прервал его Анджил, говоря так тихо, как только было возможно. Он посмотрел на рыжеволосого сквозь деревянное кружево. Юноша выглядел абсолютно спокойным, слишком умело он скрывал свои настоящие чувства. Анджил улыбнулся за них обоих, когда открыл маленькую дверцу и вышел наружу, в пронизанный холодом, веющим от каменных стен, воздух. Генезис быстро последовал за ним. Свет упал на изящные черты юноши, и священник увидел, как тот был изможден. - Иди за мной, - прошептал он и положил руку Генезису чуть ниже поясницы, надеясь, что этот жест послужит ему небольшим утешением. Они оба хранили молчание, проходя по старой церкви по пути к жилым помещениям, пока Анджил не закрыл за ними дверь спальни. - Я приехал, чтобы уничтожить тебя, - прошептал Генезис. Все накопившееся внутри него грозило вырваться неукротимой лавиной. – Я приехал, чтобы… - он не закончил. Горло неожиданно пересохло, когда он увидел теплую улыбку священника. - Я знаю, - тихо, почти с любовью, произнес Анджил и захотел вдруг протянуть руку и прижать ладонь к щеке юноши. Но не стал. - И ты меня впустил? – голос Генезиса был полон обвиняющих ноток. Он звенел от сдерживаемого на протяжении всех прошедших лет гнева. – Ты знал и позволил мне войти в твою жизнь? Да ничего ты не понимаешь! - Может и не понимаю, - сказал Анджил, стараясь оставаться спокойным, ибо слишком много всего произошло за последние несколько дней. Но в сутках было недостаточно часов, чтобы над всем подумать. – Я был там. Я все видел, – слова причиняли боль, но были необходимы. – Прошлой ночью. Выражение лица Генезиса не изменилось ни на йоту. - И ты меня впустил, - произнес он абсолютно безэмоционально. С таким лицом можно было выбирать хлеб в пекарне. Анджил еле заметно кивнул, борясь со своими внутренними сомнениями. - А как бы я смог жить в мире с собой, отказав тебе в помощи, в которой ты так тогда нуждался? Генезис рассмеялся. Его покрасневшие глаза нездорово блестели, щеки пылали, а губы потрескались из-за того, что он постоянно их нервно покусывал. - Ты ничуть не изменился, - сказал он с вымученным смешком. - Если бы это было правдой, - был ответ, прозвучавший мрачнее, чем ожидалось. Генезис приблизился, требуя, нуждаясь в объятии больше, чем чего-либо в жизни. Они прильнули друг к другу. Двое мужчин, когда-то, в прошлой жизни, бывшие любовниками. Если бы только об этом узнали. - Мне стоило догадаться, - продолжил Анджил, чувствуя, как сжимается горло. – Надо было понять, что грядет. - Заткнись, - прозвучал почти приказ. И ему с радостью последовали. – Достаточно лжи. Говорить такое было в корне неправильно, и Анджил отодвинулся от Генезиса и с удивлением взглянул ему в лицо. - Я никогда… - начал он, но единственное отрицательное движение головы юноши заставило его тут же замолчать. - Не ты, святоша, - дразня, насмешливо произнес рыжеволосый и хмыкнул, глядя на растерянную улыбку своего друга детства. – Я пришел, чтобы разрушить твою жизнь до основания, - продолжил он более спокойным тоном, стараясь вернуть разорванное объятие, но Анджил хотел сначала все услышать. – Теперь я просто хочу остаться. - Я ничего так сильно не желаю, как этого, - сдался Анджил с улыбкой, слишком теплой, слишком фальшивой. - Но? – быстро спросил Генезис. Его глаза вновь изменили выражение. - Я священник, Джен, и… - он не закончил. Не из-за криков и проклятий, коими разразился Генезис, не из-за его слез. Ему было все равно, но было нечто глубже, нечто пугающее. Лицо Генезиса исказилось, выражение на нем сменилось от отчаянья до отвращения, и затем до полного поражения. - И ты ждешь, что теперь я буду горд? – едва слышным шепотом спросил он и быстро вскочил на ноги. Его красивое лицо снова поменялось. - Я трахнул его, - сказал Генезис, как будто это нужно было повторять, наслаждаясь прежним собой, таким стервозным, гордым, циничным. – Его! Твое детище. Уверен, что ты очень много в него вложил, но как он стонет, - Генезис резко замолчал лишь только увидел глаза Анджила. - Прошу, остановись, - умоляюще проговорил он. – Ты сам на себя не похож. - А ты похож на себя, влюбившись в собрата-священника? – с обвинением сказал Генезис. – А ты похож на себя, мечтая о его гладкой коже всю ночь напролет, а потом утром притворяясь, что все это случайность? Можешь ли ты представить себе этот низкий, глухой голос, каким он выкрикивал имя вашего Господа, и в это же время глубоко засовывал свой член… - Довольно! – вскричал Анджил, покраснев от ярости и воспоминаний о том, что так страстно хотел позабыть. Генезис улыбнулся, ощущая наполненную гневом атмосферу. - Зависть есть смертный грех, отче, - прошептал он и удалился, соблазнительно покачивая бедрами.

***

Когда Сефирот пришел домой после вечерней мессы, было уже поздно. Он поставил сумку с продуктами на стол и снял плотное пальто, слегка припорошенное мелкими капельками дождя. Сефирот проверил почту, выбросил рекламные листовки и принялся скрупулезно разбирать и расставлять по местам покупки. Если следовать давно заведенному укладу жизни, то становится легче. Он был рад, что сегодня очередь Анджила принимать исповедь. Это позволяло ему на несколько драгоценных часов побыть в одиночестве, а сейчас это ему было, как никогда, необходимо. Сефирот не был готов к встрече с другом. Особенно после того, как… Сахар в шкаф, яйца в холодильник. В помещениях царила полутьма, но он не включал свет. Так было уютнее, скрываться под пологом тьмы, мягкой, теплой. Так легче спрятаться. - Привет, Сефирот. Услышав знакомый голос, идущий из темноты, он от испуга чуть не выронил банку с джемом. - Анджила здесь нет, - не поворачиваясь сказал Сефирот, крепко сжимая стекло руками. - Знаю. В этом голосе было что-то неправильное, что-то глубоко тревожащее. Как будто сигарета обожгла кожу. Он вздрогнул, каждое слово падало каплей кислоты на обнажившуюся рану. Сефирот попытался ответить, но слова застряли в горле. Все, что приходило на ум, звучало фальшиво и помпезно. Тишина заворачивалась вокруг них холодным и неуютным одеялом. Наконец Сефирот повернулся, готовый встретиться лицом к лицу с огнем искушения, темным и порочным. Открывшийся вид был сродни резкой пощечине. Генезис стоял в дверном проеме. Он был настолько худ, что, казалось, его тело можно с легкостью переломить пополам единым щелчком. Лицо бледное и пугающе спокойное. В священнике вновь проснулись его глупые желания: жажда помочь, стереть эту мертвую маску, но он уже научился на собственных ошибках. Дьявол приходит во многих обличиях. Взгляд рыжеволосого нашел его глаза, и он удивился, как раньше не заметил очевидного? Эти лазурные глаза были похожи на врата ада, в чьих глубинах вопили потерянные души. - Думаю, тебе стоит уйти, Генезис. Ответный смешок прозвучал как скрип ржавого металла, как задушенный всхлип, крик ворона, и все это вместе. - Возможно, ты прав. Сефирот подождал. Он надеялся, что Генезис что-нибудь скажет, уйдет, но тот остался нем и недвижим. Священник хмыкнул себе под нос, пытаясь хоть как-то разрядить напряженную атмосферу. - Нам были нужны продукты, - сказал он, как будто между прочим, и схватил первую попавшуюся коробку. - Я купил Анджилу чай с бергамотом… - он замер, что Генезис посчитал за предложение. - Он в своей комнате, - сказал рыжеволосый, прислонившись бедром к шкафу. Близко, слишком близко. – Не волнуйся, твой драгоценный малыш цел и невредим. Сефирот пихнул чай на полку, расталкивая остальные коробки. Генезис подошел еще ближе. - Твои святые и башни из слоновой кости, - прошептал он с ужасно невинным видом. Грех подбирается незаметно, и вот он уже здесь. Подобно Иуде, идет он с поцелуем и погибелью…** - Смотришь на нас, бедных смертных, как на муравьев на полянке. Слова жалили подобно яду. Генезис прижался к Сефироту, пользуясь неожиданностью, его губы, красные и влажные, блестели как… - Когда ты излился в моих объятиях, я подумал… - его руки забрались Сефироту под рубашку. Все произошло слишком быстро. - Именно это имя ты не смог вымолвить тогда? Анджил? Сефирот не понял, почему это имя и этот тон разрушили весь его хваленый самоконтроль. В следующий момент Генезис, согнувшись, держался за край стола, на подбородке красные следы, а нижняя губа рассечена, капли крови запачкали белизну зубов. Руку Сефирота жгло, будто огнем, а внутри поселилось что-то, не дающее вздохнуть полной грудью. В широко раскрытых глазах Генезиса плескалась боль, обида. Ее было так много, что Сефирот затаил дыхание. А что еще хуже, там было осознание предательства. Затем Генезис решил больше не рисковать, собрал остатки своей чести и засмеялся. Подбородок вздернут вверх, гордый, такой гордый, он вышел, и Сефирот услышал его смех, почти сумасшедший, как у маньяка, удаляющийся по коридору, пока входная дверь, хлопнув, не отсекла его прочь. Сефирот собирался с силами, боролся со слезами стыда и приходил в себя. Похоже прошло около часа, а он все смотрел на собственный кулак, пытаясь понять, чья это кровь на пальцах, его или Генезиса. Наконец он поднял голову и увидел стоящего в дверях Анджила. Глаза его были широко раскрыты, но лицо не выражало ничего. - Я услышал шум, - мягко сказал он, и Сефирот, ощущая, как горят его щеки, просто посмотрел на него. – Должно быть, я уснул. Что произошло дальше, что добило его окончательно, Сефирот так и не понял. В нем что-то надломилось, почти незаметно. Но Анджил знал его слишком хорошо. В следующую секунду Сефирот был в его объятиях, крепких и надежных. Почувствовав успокаивающий запах его волос и ощутив привычные контуры тела, Сефирот нашел в себе силы прошептать: - Это во что же я теперь превратился? - Тише, - произнес Анджил, старательно скрывая собственное отчаянье. – Тише. Сколько прошло времени? Минуты? Часы? Он не мог сказать точно. Было ясно, что Сефирот совсем расклеился, и все, что не давало ему окончательно пасть духом, это дружеские руки, обвившиеся вокруг него, эта благословенная тишина, нарушаемая только звуком их тяжелого дыхания. Они вдвоем с нетерпением ждали утра, надеясь, что оно развеет ужасный кошмар, поглотивший их без остатка. Та, самая своевольная часть организма Анджила, что спала так много лет после тех грешных моментов, когда Генезис разбудил ее, дрогнула. Голоса в голове нашептывали милые пустяковые нежности, вдруг ставшие важными. Ощущение было пугающим, подобно искаженному чувству нужды, власти и страха. Сефирот все тихонько вздыхал, а Анджил надеялся, что его самоконтроль победит и позволит мгновению продлиться чуть дольше. Он не знал, во сколько добрался до своей постели и когда смог заснуть. Следующим утром Анджил сделал вид, что ничего не произошло. И внутри Сефирота что-то умерло. Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне.***

***

В ризнице было холодно. Тяжелый пряный запах вечности лежал на каждом, находящемся здесь, предмете. Сефирот хотел запереть дверь, но не мог. После всего случившегося он не заслуживал уединения. Что-то сломалось внутри него, где-то между утренним чаем и приготовлениями к вечерней мессе. У Анджила не было времени, чтобы это заметить и попытаться чем-то помочь. Он услышал церковные колокола. Этот звук вонзил еще один нож в его сердце. Пальцы нащупали первую бусину на четках, колени преклонились, губы зашептали молитву. Ныне и в смертный час. Он перебросил вторую бусину, стараясь сосредоточиться на словах, а не на воспоминаниях. Бла­го­дат­ная Ма­рия, Гос­подь с То­бою. Тогда все казалось правильным, таким нужным, таким приятным. Но, так выглядит любое искушение. Влажная кожа, сильные мускулы, тихие вздохи. Сефирот и не подозревал, что такое возможно. Грех всегда был действом, и лишь действом. Громкие слова описывали механику процесса, но не чувства, сопровождающие его. Это было физическое удовольствие, быстрое обретение того, что должно быть свято. Но никто никогда не готовил его к разрывающей сердце боли от тихих, почти неслышных, звуков, или от всепоглощающего желания подарить удовольствие, а не только его получить. Молись за нас, грешных. Действительно ли это грех? Желание увидеть удовольствие другого? Так ли это? Он просто хотел, чтобы Генезис был счастлив, просто сделать то, чего хотел от него рыжеволосый. Просто что-то дать. Просто что-то дать. Просто что-то дать. Благословенна Ты в же­нах. И что он вместо этого сотворил… Сделать это с кем-либо другим было бы неправильно, но поднять руку на Генезиса было уже чересчур. Особенно после того, что он увидел… как бы он смог? Сопротивляться? Сдаться? На любом пути его ждало проклятие. Анджил, как вихрь, влетел в дверь, захлопывая ее за собой. Он упал на колени рядом с Сефиротом. Его парадная сутана пролилась на пол зеленым водопадом, зеленым, зеленым, зеленым, цветом надежды. - Прекрати, Сефирот, пожалуйста. Ты меня убиваешь. Сефирот не обратил на него внимания, стараясь не открывать глаза, сосредоточиться на молитве. Отец наш… - Поговори со мной, - услышал он слова Анджила. Прости нам прегрешения наши. - Пожалуйста, поговори со мной. И не введи нас во искушение. - Пожалуйста, Сефирот… - Анджил взял ладонями лицо Сефирота, сжал и попытался поднять его голову. – Это не твоя вина. Да будет воля твоя… - Помолись со мной, - прошептал Сефирот, не поднимая взгляд и передвигая очередную бусину. – Пожалуйста. Анджил отказался. Вместо этого, он обнял Сефирота. В это мгновение все рухнуло, Сефирот всхлипнул, но не позволил слезам пролиться. Бла­го­дат­ная Ма­рия, Гос­подь с То­бою. - Пожалуйста, поговори со мной, - попробовал еще раз Анджил, и Сефирот подумал, что он может пробовать столько, сколько пожелает, но эту грань никто никогда не перейдет. Сефирот страшился того, что лежало за ней. И тихий голосок снова вернулся, настойчивый, царапающий, терзающий, искушающий. - Посмотри на него, - шепнул голос, и Сефирот тряхнул головой. - Господь мой, пастырь мой, - попытался он заглушить разъедающие душу слова. - Как будут выглядеть эти разомкнутые губы? Он тоже будет стонать? - Сефирот, прошу, не оставляй меня. Останься со мной. Молись за нас молись за нас молись за нас… - Останься со мной! Молись за нас. - Пожалуйста. Я… - прошептал Анджил ему на ухо и с усилием поднял его голову, чтобы прижаться своим лбом к его лбу. Сефирот забыл слова молитвы. Их губы соприкоснулись, сначала едва-едва, затем с большей силой, отражая череду прошедших лет отрицания. Колени Сефирота ослабели, рот залила горечь осознания собственной роли, собственных недавних поступков. И все же он не остановился, а потребовал большего. Их дыхание участилось и стало влажным. Любой мог войти… - Нет! – вскрикнул Сефирот, отшатываясь прочь. Раньше, чем Анджил успел моргнуть, он взвился на ноги. – Нет, нет, нет, нет, нет, - продолжал бормотать он, меря шагами маленькую комнату. Затем он выбежал наружу, сопровождаемый лишь звуком зашуршавшей сутаны и тяжелым дыханием Анджила. Далее тишина…

***

- Прости меня, отче, ибо я согрешил, - голос прозвучал глухо. С этим ничего нельзя было поделать, ибо на грудь давила тяжесть содеянного, и единственной возможностью снять ее было откровенно поговорить. Ему это было нужно, поговорить с кем-то, кроме Анджила, получить наставление от самых честных мира сего, чистых и незапятнанных. - Поверь мне грехи свои, дитя мое, - прозвучал голос с другой стороны, и Сефирот узнал Холландера, даже не поворачивая головы. Он предпочел бы Рива, но времени было мало, а Рив был в отъезде, по крайней мере, еще на две недели. «Так вот, как это происходит», - промелькнула в голове мысль. Вот как люди приходят к нему, к кому-то, кого они не знают и не понимают, к кому-то, кто облечен властью над ними, над их спасением. Вот, что значит, открыть свой рот и ждать приговора, ждать проблеска лезвия топора, выпустить внутреннего зверя. - Я опозорил свое звание священника и мать нашу Церковь, - прошептал он и услышал скрип старого дерева, сопровождавший открывшуюся решетку исповедальни. - Сефирот? Что привело тебя сюда? - Мне нужно пройти обряд освящения. Если это все еще… возможно. Трудно держать лицо, смотреть в глаза Холландеру и не рассыпаться тысячью осколков. Особенно от его тихого смешка. - Ты один из лучших среди нас. Наверняка все не так уж плохо? Так обнадеживающе, так покровительственно. Его замутило. Зажгло внутри, зашептало на ухо слова возражения, но Сефирот лишь ниже склонил голову. Гордыня есть смертный грех. - Отче, я нарушил обет целомудрия. Холландер улыбнулся, заметно успокоившись. - У всех нас бывают трудные периоды в жизни, а ты еще так молод… - Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость.**** Последовал резкий вздох, означавший, что он их позор, гнилое яблоко в корзине, черная овца в отаре. Это слишком, слишком, и Сефирот закрыл глаза, что выжигали непролитые слезы. Как только Холландер осознал то, что услышал, его лицо побледнело, исказилось удивлением, отвращением, ужасом, гневом. «Так вот как люди смотрят на чужака среди толпы», - внезапно подумал Сефирот. На мгновение перед его взором предстала картинка залитой солнцем площади перед церковью. Взгляд сквозь синие глаза, крест, как символ изоляции, куда бы он ни посмотрел, высокомерие на лицах тех, кто пришел на молитву. Не это ли видит вокруг себя Генезис? Тот же крест оттягивает его плечи? Не стоит думать об этом, но каким-то странным образом, в этих мыслях он нашел источник силы. Сефирот выпрямился, поднял голову и открыл глаза. Его голос прозвучал тихо, но уверенно. - Я переспал с мужчиной и греховно думал о другом. Холландер откашлялся, взял себя в руки и закрыл деревянную решетку. - Ты…ты раскаиваешься в содеянном? - Я… Пожалуйста. - Раскаиваешься? – громче спросил Холландер. - Да, - кивнул головой Сефирот, стараясь не думать о горячей коже под своими пальцами, о вкусе соли на своем языке, о приоткрытых в экстазе губах, с которых срывались тихие вздохи. - Могу я поговорить с кем-нибудь об этом? - Я не хотел бы этого. - Хорошо, - сказал Холландер. Он был расстроен, но Сефирот не смог заставить себя проникнуться к нему жалостью. – По крайней мере, пообещай, что ты вернешься, и мы обсудим этот непростой вопрос. Тебе следует изолировать себя от других, молиться и просить прощения. - Я так и сделаю, - ответил Сефирот и поднялся на ноги. Тяжесть в груди пропала, но мысли, чувства остались таким же перепутанными, как и раньше. Все эти «почему» и «как» и «что» кружились в голове. Выходя на улицу, он посмотрел наверх, в самое небо, зелень глаз сверкнула искорками отчаянья. Можно ли вернуть все вспять? Восстановлению не подлежит... С ближайшей колонны на него смотрела, улыбаясь, плохо раскрашенная Мадонна. Осталось еще одно дело.

***

- Я ждал тебя, - слова выбили воздух у него из груди. Сефирот тихо закрыл за собой дверь. - Кардинал, - Сефирот, склонив голову, подошел к одетому в красную сутану худощавому старому мужчине, сидящему в кресле, которое казалось очень древним. И очень дорогим. Он преклонил колени, принял протянутую руку и поцеловал кольцо, обнимавшее похожий на коготь палец. - Я все подготовил, - продолжил Кардинал, лениво вытягивая руку из ладони Сефирота. Тот в изумлении вскинул глаза. - Я пришел, чтобы… - Да, да, я знаю, дитя мое, - сказал Кардинал, небрежно помахав в воздухе правой рукой, останавливая священника на полуслове. – Все мы грешники. Он наклонился ближе к Сефироту, слабая улыбка исказила его тонкие губы. – Некоторым грех идет на пользу… - он оставил фразу висеть в воздухе, а Сефирот не мог не глядеть в его лицо. - Я никому не сказал, - прошептал он и вздрогнул. – Никому… Кардинал улыбнулся шире, и это было, помимо всего остального, так угрожающе, так властно. - Мое дорогое дитя, я так много сил вложил в тебя. Так много любви, и как бы я мог не попытаться помочь тебе? - Кардинал Ходжо, - быстро сказал Сефирот, отстранившись в шоке. – Нерушимость тайны исповеди… - А нерушимость чистоты духовенства? Злорадство и желчь в старом треснутом голосе заставили его вздрогнуть. Но, все же, Ходжо был прав, он не имел права говорить. Не имел права даже быть здесь. Только Кардинал мог даровать ему защиту, прощение, что он искал, очистить его от греха. Это все, что он хотел, все, в чем нуждался. Просто надо протянуть руку. - Что мне делать? На лице Ходжо появилась торжествующая улыбка, но Сефирот не поднял глаза, слишком стыдясь своего грехопадения. Он подвел своего наставника, в этом нет сомнения. - Я подготовил для тебя убежище, мое дитя. Дом, что был во владениях моей семьи уже несколько веков. Тихий и отрезанный от суеты мира. Ты можешь оставаться там столько, сколько пожелаешь, чтобы полностью избавиться от скверны, коей наградила тебя эта дьявольская шлюха. Тяжелое, украшенное орнаментом, кольцо отбросило блик света, отразившийся, как в зеркале, в глазах Сефирота, но свет угас прежде, чем хоть одно слово сорвалось с губ молодого священника. Здесь не место для оправданий или глупых признаний. - Ты оставишь мирские искушения позади, дитя мое, - удовлетворенно произнес Кардинал. – Ты сошел с пути, но Господь милосерден. Ты должен молиться и поститься, очистить себя перед Богом. Ты не должен встречаться или контактировать с кем-либо, кроме меня, иначе мысли твои снова свернут на тропу греха. Ты обретешь силу против сил зла, и тогда получишь прощение… Сефирот послушно преклонил колено и прижал похожую на птичью лапку руку к губам. Грудь сдавило, но голос прозвучал спокойно. Он произнес слова благодарности за возможность искупления. Несмотря на то, что произносили его губы, внутри он ощутил потерю и странное чувство вины за то, что собирался сделать. Губы Анджила. Страстное тело Генезиса. Он зажмурился, дрожащими пальцами перекрестился и вышел. Fiat voluntas tua*****