Те, кто без греха

- Прошло уже шесть месяцев, - прошептал Сефирот, поднимая глаза от тарелки с супом на Кардинала, ответившего ему холодным острым взглядом. - Кто же покаянно пребывает в келье своей и непрестанно тренирует дух свой*… - Голос Ходжо звучал подобно молитве, и Сефирот закрыл глаза и опустил голову вниз. Кардинал продолжил мягким шепотом: - Очищенный тишиной, насытившись и набравшись сил от чтения Священного писания, приобщившись к Духу Святому… - его слова окутывали сердце Сефирота, и он пробормотал последние строки. - Так он сможет не только служить Господу, но и сродниться с Ним. - Помни эти слова, дитя мое, - сказал Ходжо, заставляя Сефирота открыть глаза. – Повторяй их снова и снова, как только появится необходимость, – его тонкие губы растянула улыбка, наполненная превосходством над Сефиротом. Она была похожа на улыбки святых с фресок храма. – Вижу, твоя душа все еще жаждет мирской жизни. – Сефирот отлично знал, что означает «мирская» - грешная, безрадостная, порочная. – Ты должен доверять мне. - Но я… - Тихо! Сефирот вздрогнул так сильно, что ложка чуть не выпала у него из руки, но Кардинал этого не увидел. - Я вырастил тебя, я знаю, что для тебя лучше всего. Теперь иди в свою комнату и молись. Увидимся через три дня. Слова прозвучали мягко, даже слегка легкомысленно, как будто Ходжо выбирал разные наполнители для мороженого, но Сефирот отбросил кощунственные мысли прочь. Кардинал прав. Ему надо молиться. Молиться и молиться, пока ничего другого не останется.

***

Два дня спустя отъезда Ходжо над горами разразилась сильная буря. В первый день Сефирот не мог ничего разглядеть сквозь залепленные снегом окна, но это его ничуть не озаботило. Ни один из порывов ветра не смог сделать ничего более страшного, чем слегка сотрясти стекла в высоких окнах, да заставить древние мощные стропила пару раз скрипнуть. Внутри, в тепле, было относительно уютно, по сравнению с адом, воцарившимся снаружи. Он надеялся, что непогода не застала жителей деревни врасплох. Рассвет следующего дня встретил Сефирота острыми лучами и танцующими в них пылинками. Узник почувствовал себя запертым в доме котом и почувствовал, что должен выйти отсюда. Возможно, дело было в огромном слое снега, тяжелым одеялом накрывшем усадьбу, и в том звуке, с которым тот сползал и падал на землю. Сефирота охватил приступ клаустрофобии. Но он остался внутри, зная, что сегодня приедет Кардинал. Негоже было Ходжо застать его играющим в снегу, когда тот должен был молиться, молиться и молиться. Он протянул еще один день, но потом не выдержал. Сефирот нашел самую теплую из имеющейся в доме одежды, сверху всего надел куртку и поспешил наружу. Его ноги сразу по колено провалились в толстый слой свежего снега. Сначала он просто бродил вокруг, бесцельно оглядывая двор, кардинально поменявший свой вид за эти несколько дней. Затем, спустя примерно час, он устал и замерз и вернулся домой, чтобы приготовить что-нибудь перекусить. Ходжо не приехал. То же самое Сефирот повторил и на следующий день. Он с трудом пробил путь к сараю, где надеялся найти лопату, чтобы расчистить заваленное крыльцо. Через десять минут он стоял перед дверью в сарай, но, затем понял, что она заперта, а местоположение ключа неизвестно. Сефирот вернулся назад, намереваясь начать поиски. Он несколько раз перерыл весь дом и ничего не нашел. Идея с лопатой была позабыта. Сефирот пытался найти себе занятие, какое-нибудь, любое, лишь бы отвлечь вертящиеся у него в голове мысли. Холод напоминал ему о многом, о холодных руках, холодных сердцах. Праздность, недопустимая праздность**… А утром Сефирот решил отвлечь себя уборкой. Надо было отчистить ковер от оставленных вчера мокрых следов, помыть посуду, приготовить завтрак, проверить припасы, чтобы сказать Ходжо, когда он приедет, что привезти в следующий раз. Около двух часов дня Сефирот понял, что Кардинал, по всей вероятности, уже не приедет, так как тот обычно появлялся в районе полудня. Он собрал одежду и решил спуститься вниз в деревню и разузнать что-нибудь. Вдруг что-то случилось. Дороги могут быть заблокированы, а люди должно быть знают, сколько еще надо ждать, пока их расчистят.

***

Снег лежал толстым, но пушистым одеялом. Сефирот не знал дорогу с горы. К тому времени, как он, спотыкаясь, добрался до домов, усталость заставила ныть все его мышцы. Во дворах дети громко смеялись и кидались снежками. Повинуясь случаю, один из зарядов попал в Сефирота, и тот чуть было не рассмеялся, счищая снег с куртки. Дети прервали игру и сконфуженно уставились на мужчину огромными глазами, сверкающими из-под меховых капюшонов. Он лишь изогнул губы в легкой улыбке, и они тут же разбежались продолжать свои забавы. Ближайшая дверь открылась. Должно быть, родители забеспокоились внезапно наступившей тишине. Застегивая куртку, из дома вышла женщина, огляделась, ища детей, затем обернулась к Сефироту и улыбнулась. - О, святой отец, - сказала она. Голос женщины звучал явно моложе, чем предполагала ее внешность. Она потеснее запахнула полы куртки и подошла к нему, протягивая руку. – Я и не думала, что вы… - она остановилась напротив Сефирота. Улыбка сбежала с ее лица. Женщина подняла руки, защищаясь от ярких лучей солнца, и посмотрела на священника. От нее пахло корицей и дымом. И хотя ее макушка вряд ли достала бы до плеча Сефирота, под ее пристальным взором он вдруг почувствовал себя таким маленьким. - Господи Боже, вы так на нее похожи, - прошептала она, как бы самой себе, еще раз улыбнулась. Ее умные глаза скрывали удивление лучше, чем ее губы. Затем она опустила руки и обняла Сефирота. Его тот час окутало тепло и покой. – Идемте, отче. Я приготовила яблочный пирог, отведайте. – Это был не вопрос. Ее рука не отпускала Сефирота, а, наоборот, тянула его внутрь. Даже при желании он не смог бы вырваться из сильных рук этой, казалось, хрупкой женщины. Его желудок заурчал. Голод давал о себе знать. В доме было тепло. Как только за ним закрылась дверь, Сефирот сразу же снял куртку. Он увидел огонь в печке, яркое пламя весело плясало на потрескивающих поленьях, дым змейкой улетал в трубу. Над огнем висел чайник, кипятящийся или просто подогревающийся, это было неважно. Тут его ноздрей коснулся запах яблок, приправ, соблазнительной сахарной посыпки. Услышав еще один раскат недовольного желудка Сефирота, женщина обернулась и улыбнулась так тепло, что священник ощутил прилив ревности к ее детям. Он тоже хотел быть рядом с такой, как она. Всегда хотел. - Садитесь, садитесь, - произнесла она и указала на стоящий рядом с печкой стол, затем быстро прошла на кухню и засуетилась, расставляя и раскладывая тарелки, приборы и салфетки. С широкой улыбкой женщина поставила напротив Сефирота тарелку с почти четвертью пирога. - Чай? – спросила она, и Сефирот кивнул, понимая, что она нальет ему чашку, несмотря на его ответ. – Сахар? Молоко? – на этот раз священник покачал головой, глядя, как темная жидкость наполняет чашку, стоящую рядом с огромной порцией пирога, и подумал, что, должно быть, умер прошлой ночью и попал в рай. Женщина снова отошла и вернулась со второй тарелкой, для себя, на которой лежал кусочек в десять раз тоньше, чем у Сефирота. Мужчина вопросительно поглядел на нее, но ее взгляд дал ему понять, что возражать не стоит. Наконец, он откусил кусок пирога. Заторможенный от холода разум пока мог лишь следовать указаниям гостеприимной женщины. Выпечка была такой вкусной, теплой и прекрасной, что он подумал, что ему станет плохо. Еще спустя несколько минут, женщина решилась заговорить, по-прежнему улыбаясь. Ее щеки и нос порозовели, отойдя от холода. - Я невежлива, знаю, но… только посмотрите на себя, вы такой худой! – сказала она, указывая на пирог, и Сефирот взял следующий кусок. Он был так голоден, что пальцы его слегка дрожали. – Если бы я была вашей матерью, то я бы забеспокоилась, не больны ли вы. Ешьте! Просветлевший разум Сефирота напомнил ему о произошедшем несколько минут назад. Возможно, это была надежда, крохотная искорка во тьме последних тяжелых месяцев. Может быть, он слишком много просит. - Снаружи… - начал он. Женщина подняла на него взгляд от своей тарелки и еще теплее улыбнулась. – Вы сказали… Их прервал детский смех и шум ввалившейся в дом неугомонной парочки. Один из ребят громко крикнул: - Мама, мама…! Женщина поднялась и поглядела на них. - Ведите себя прилично, у нас гости! – строго произнесла она. И все же в голосе слышалась любовь. Один из мальчишек стянул с головы вязаную шапку, выпуская наружу копну спутанных волос гораздо светлее, чем у своей матери. - Но, мама, я… - начал он, но мать еще строже, и все же с нежностью, глянула на него. – Клауд, отнеси пирог маме Тифы. Похоже, я напекла слишком много, - попросила она, снова улыбнувшись. Мальчишка, Клауд, в ответ широко улыбнулся, как всегда делают дети, когда речь заходит о пирогах. Женщина виновато глянула на Сефирота и отошла на кухню, затем вынесла нечто, похожее на тарелку, завернутую в пакет, и отдала мальчику, поцеловав его в вихры на макушке. Другой ребенок, на голову ниже первого, молча последовал за Клаудом. Сефирот еще сильнее почувствовал ревность. Почему, он не знал. - Извините за мальчишек, - сказал возвратившаяся на свое место за столом женщина. – И за невежливость, отче, - добавила она, протянув руку, которую Сефирот пожал своей, встав из вежливости, но тут же решив, что на стуле будет гораздо удобнее. – Рут, - представилась женщина. Она указал на дверь: - А эти шалопаи мои сыновья, Клауд и Габриель. – В ее глазах светилась любовь, и Сефирот уверился в том, что отдал бы все на свете, лишь бы оказаться на их месте. Играть он так и не научился. - Я Сефирот, - вымолвил он между двумя укусами румяного пирога, и Рут широко улыбнулась. – Я… - Да, да, вы священник, сверху, из усадьбы Кардинала. Я видела, как вы бродили вокруг дома, и всегда удивлялась, что вы не спускаетесь сюда. Подумала, что вдруг вы прячетесь, - добавила она со смешком. Рут увидела, что чашка Сефирота наполовину пуста и поспешила к печке, схватила чайник и налила ему чай по самый край, не слушая протестов мужчины. - Итак, - Сефирот решил вернуться к заинтересовавшей его теме. – Так кого, по-вашему, я напоминаю? Рут снова широко улыбнулась и слегка сконфуженно посмотрела на Сефирота. - Твою мать, разумеется, кого же еще? Это слова, подобно стальным оковам, оплели сердце Сефирота и сильно сжали. - Мать… - он не замечал, что говорит вслух. – Мать… Он поднял глаза и скрестил свой взгляд со взглядом Рут. – Вы знали мою мать? Она кивнула. - Конечно, знала. Мы все ее знали, - тихо рассмеялась Рут, но в ее голосе не было радости. – Она приехала сюда с пузом, налезавшим почти на нос, и все же каждый день спускалась сюда поболтать обо всем на свете, а потом забиралась обратно абсолютно самостоятельно. – Женщина вздохнула, ее светящиеся умом глаза закрыла пелена грусти. - Вы уверены? – спросил Сефирот, чувствуя, как напряглось все его тело, руки сжались в кулаки, а ногти впились в ладони. – Вы уверены, что она именно моя… - Милый, да вы одно лицо! - Где она?! – Сефирот осознал, что кричит, лишь после того, как эти слова слетели с его губ. Затем он увидел, как помрачнела Рут, и начал осознавать правду, но отказывался ее принять. – Что с ней произошло? – теперь слова были не громче шепота, и Рут попыталась улыбнуться, но не смогла. - Прости, дорогой, - она покачала головой, в ее глазах стали собираться слезы, - у нас здесь нет больниц, а иногда природа берет свое… Прости… - Сефирот хотел бы почувствовать боль Рут, но, в конце концов, она была для него чужой. Женщина, подарившая ему жизнь,… просто чужая. - Где ее могила? Я бы хотел… И снова Рут покачала головой, вытащила из рукава платок и вытерла нос. Она всхлипнула всего раз, но этого было достаточно, чтобы Сефирот ощутил себя виноватым. Очень виноватым. - Мы хотели похоронить ее. Я хотела, она же была моей подругой, но Ходжо… он не позволил. Она опять покачала головой и с видимым усилием посмотрела на Сефирота. Это была старая рана. Было очевидно, что ей неловко показывать эмоции перед незнакомцем. – Он сказал, что у ее семьи есть для нее место… и он забрал ее. Просто так. Он ушел с тобой и небольшой бутылкой молока, что мы смогли отыскать. – Рут хмыкнула. – Ты так на нее похож. - Имя… - прошептал Сефирот, не в силах отвести взгляд от трещины на деревянной столешнице. - Что? – переспросила Рут. - Как ее звали? – повторил Сефирот, наконец, найдя силы взглянуть на нее. Боль разрывала ему сердце. Неправильно, все так неправильно… - Как звали мою мать? - Лукреция.

***

Для Сефирота Рут собрала целую сумку сушеных фруктов и консервов. Но, по возвращении в усадьбу он оставил гостинцы на кухне и поспешил в подвал, зная, что только там сможет найти ответы на все свои вопросы. Не озадачиваясь поисками ключа, Сефирот плоскогубцами сломал замок и вытащил все найденные бумаги. Шелестя страницами, он проглядывал документы один за другим, вышагивая в полутьме подвала. Сефирот не знал, сколько часов прошло, он читал и не мог остановиться. Стемнело. В подвале не было окон, и освещенные лишь мигающим неровным светом стены отражали эхо шагов по старому деревянному полу. Слишком много, он увидел так много, что подумал, что сойдет с ума. Ничей разум не сможет принять крах собственного мира, рухнувшего в одночасье. Тем более, если это произошло в пыльном подвале дома в Богом забытом месте. И когда глаза стало жечь от усталости, он оторвался от чтения, схватил свое свидетельство о рождении (мать: Лукреция Кресцент, отец: неизвестен), свидетельство о смерти своей матери (причина смерти: эмболия амниотической жидкостью***: что это еще такое? Сефирот почувствовал, что его череп вот-вот взорвется, переполненный информацией!) и поспешил вверх по лестнице. Дневной свет ослепил его. И тут он услышал шум. Шаги на кухне, шуршание пакетов. Не выпуская из рук найденные документы, как будто их пропажа могла бы свести на нет все его существование, он ворвался в помещение как метеор. Раскладывающий по морозилке замороженное мясо Ходжо обернулся. - Ах, вот и ты, - произнес он сладким, язвительным тоном, царапающим разум Сефирота подобно острым когтям. – Дитя мое, помоги, пожалуйста. Мои старые кости… - немигающий взгляд Сефирота остановил Ходжо на полуслове. Он попробовал усмехнуться, но смешок получился каким-то жалким. – Мне так жаль, дороги совсем завалило. Я не хотел испуг… - Ты знал мою мать, - мрачно, не повышая голоса, сказал Сефирот. Слова возымели действие, и Ходжо замер, улыбка молниеносно пропала с его губ. Он смотрел в глаза Сефироту, подрагивающая верхняя губа показывала, что он пытается что-то сказать. Пытается, но не говорит. – Ты знал ее. Все это время. И ты лгал мне. - Сефирот… - Вся моя жизнь это ложь. Ложь. Казалось, что несмотря на спокойный тон Сефирота, его слова все больше и больше задевали Ходжо. – Ты лгал. Ты лгал. Ты лгал! - Дитя мое, прошу! – попробовал начать Ходжо, но острый взгляд Сефирота остановил его. Кардинал выглядел так, словно опасался за свою жизнь, и Сефирот знал, что неспроста. - Ты знал мою мать! – громко, слишком громко, крикнул Сефирот. – Ты привез ее сюда! – он видел, как Ходжо задрожал. Поделом ему. – Все эти годы! Ты… - А что мне было делать?! - выкрикнул в ответ Ходжо, прерывая Сефирота на полуслове. Он все еще выглядел напуганным, но не отступал. Как будто имел неоспоримое превосходство. Обычно так и было, но сейчас Сефирот был зол. Чрезвычайно зол. – Она была проституткой! Соблазнила меня! Почти разрушила мою жизнь! Мою жизнь! Ты даже не представляешь! Внезапно мир перестал вращаться, время замерло и все вокруг остановилось. Ходжо не смел даже вздохнуть, а Сефирот был уверен, что его сердце прекратило биться. Такая тишина. Невыносимая. И совсем не стоит глядеть на нож, лежащий на кухонном столе. - Сефирот, - решил попытаться Ходжо еще раз. Его улыбка была похожа на гротескную маску. Сефирот почувствовал тошноту. – Дитя мое… - Не смей! – крикнул Сефирот, протянул руку за ножом и быстро подошел к Ходжо в полной уверенности, что сможет сделать что угодно. Может, всего лишь один дюйм, лезвие легко проникнет сквозь кожу. Он разделывал мясо раньше, готовил его, помогал Анджилу на кухне… - Еще одно слово, и я убью тебя! – и все же это была пустая угроза, даже Ходжо заметил, как дрожит рука Сефирота, но не стал испытывать судьбу. Трус. Ходжо всегда был трусом. Все окончательно встало на свои места, все обрело смысл. Сефирот ощутил, как мир вращается вокруг него. Это правильно, это хорошо… так и должно быть. Нож упал на пол, громкий лязг металла о каменные плитки прозвучал громко, невыразимо громко, так, что заболела голова. Сефирот не понял, как сумел переодеться во что-то теплое, как самые необходимые вещи оказались упакованными в его рюкзак, что лежал внизу его шкафа уже полгода. Полгода. Непрекращающийся шум в ушах и головокружение были прерваны голосом Ходжо. - И куда это ты собрался? – спросил он с вызовом. Его взгляд тут же смягчился, как только Сефирот поглядел на него. Трус. Какой же он трус. - Лгун, - выплюнул Сефирот. Его глаза пылали гневом, одна рука сжимала деревянные перила лестницы. – Ты лгал, - сказал он в последний раз. Ходжо бросился вниз по ступеням за ним, очевидно осознав, что происходит. - Я сделал это ради тебя, - произнес он. Его скрипучий голос заставил Сефирота подумать о том, о чем не следовало. – Я должен был тебя защитить, дитя мое, не надо… И снова Сефирот обернулся, глядя на Кардинала с такой яростью, что тот поднялся на ступеньку выше. - Если пойдешь за мной, то клянусь Распятием, я действительно тебя убью. Сефирот отвернулся. Единственное, что удерживало его от того, чтобы не задохнуться, это то, что выход был так близко, еще один шаг, и еще один. Он не стал закрывать за собой дверь. Сзади слышались беспомощные крики Ходжо о помощи, страданиях во имя Матери Церкви, но он не мог сейчас думать ни о чем, кроме как о том, что надо дышать, идти, уходить. До нынешнего момента, уход был равноценен предательству. Сейчас это лишь… уход. Свобода.

***

От утреннего тумана воздух казался серым. Он прикоснулся к окну автобуса, ощущая, как собирается каплями сконденсированная влага. Путь был долгим. Два часа назад он окончательно сдался, просто не смог выйти на какой-либо из бесчисленных остановок от того места, где он сел в автобус до той точки, до которой был куплен его билет. Это к лучшему, ибо ему некуда было идти. Он признал поражение. С тех пор прошло около недели, и вряд ли можно было пасть еще ниже. Рут была очень добра. Она приютила его, помогла долгими ночами, когда он захлебывался от плача. Из-за таких людей, как она, ему снова хотелось поверить в Бога. Урчание двигателя убаюкивало. Он хотел бы не спать, но больше делать было нечего. В рюкзаке лежала Библия, но бередить открытую рану он был не в силах. Рядом сидела женщина, пожилая, уставшая и совсем сонная. Примерно через час с начала их поездки она уснула, положив голову ему на плечо. Она спала с таким удовлетворенным выражением на лице, что Сефирот принялся размышлять, все ли выглядят счастливыми, когда спят, потому, что он не мог припомнить ни одного мгновения, когда… Но пришло время выходить, и он всерьез призадумался о том, чтобы остаться. Здесь было тепло, уютно, окна загорожены от зимнего солнца. Хотя здесь, внизу, вдали от гор, казалось, что наступила весна. Он встал, ибо действие и бездействие – две стороны одной монеты. Солнце ослепило его, а туман осел едкой кислотой на языке. Ему было некуда идти. Он покрепче сжал лямку рюкзака и перешел через улицу. Прожив здесь несколько лет он знал этот город наизусть. Каждую улицу. До церкви, гордо возвышающейся над старыми зданиями, он пешком дошел за двадцать минут. Какое лицемерия – возводить столь величественное здание в окружении нищеты и убожества. Он ранее никогда не думал о таких вещах, и на секунду чуть было не хмыкнул. Анджил бы гордился им. А может так и будет, Сефирот не знал. В душе он продолжал надеяться. На протяжении всей своей жизни рядом был человек, понимающий его, помогающий и не осуждающий. Сейчас он был нужен Сефироту, хотя возвращаться было почти рискованно. Лишь Господь знает, что задумал Ходжо, пока Сефирот предавался скорби. Лишь Господь знает… Он нажал кнопку звонка и спрятал дрожащие руки в карманы куртки. Через несколько минут в замке повернулся ключ, и Сефирот увидел абсолютно незнакомое лицо. - Чем могу помочь? – спросил молодой человек. На его лице была широкая искренняя улыбка. Казалось, что он еще не вышел из подросткового возраста, хотя белый воротничок указывал на священнический сан. Однако, Сефирот решил, что он совсем недавно закончил семинарию. - А отец Хьюли… - он не закончил фразу. Юноша моргнул несколько раз, задумался, затем покачал головой. - Отец Хьюли уехал несколько месяцев назад, - сказал он. Сефирот ощутил, как кровь отлила от лица. - Уехал? – спросил он. – Куда? Юноша пожал плечами и запустил руку во взъерошенные черные волосы. - Он покинул Церковь… когда же это было? Четыре или пять месяцев назад. Тогда я и переехал сюда… Вы... вы в порядке? – быстро добавил он, разглядев шокированное выражение лица Сефирота. – Вы его друг? В смысле, я, наверное, могу позвонить паре людей, узнать его номер телефона, адрес? Сказать, что вы его искали? – он улыбнулся, протянул руку, и Сефирот поглядел на нее, подумав, что надо бы ее пожать, но не мог пошевелить и пальцем. – Ах, да, я не расслышал ваше имя, простите. Все случилось так быстро. Извините меня. Я Зак. Зак Фэйр.