Зарисовки по Гоголю

— Молодая ты еще. — Говорит Ганна холодно, не снисходя даже до взгляда через плечо, и продолжает оправлять вязанку чеснока под потолком. Потом припечатывает: — И дура к тому же. Это значит, на сегодня беседы закончены, и Ульяне нужно проваливать, покуда цела. Ганна может позволять ей крутиться вокруг, дразниться, раззадоривать да лезть под руку, но рано или поздно это ей надоедает. О том, что незваной гостье пора бы и честь знать, она всегда оповещает коротко и резко. Не Ганны то беда, если от этого обидно, не ей с этой обидой ко сну отходить и слова не к месту сказанные в голове прокручивать. Не Ганне надо, до зуда, до дрожи, чтоб новая встреча подольше продлилась. Этого надо Ульяне, а почему — и сам чёрт не ведает. Она справлялась, а Басаврюк знай смеялся да повторял, что душа человечья потемки, даже если давно уже нечистому продана. И всё ущипнуть норовил, шельмец, да не по-приятному, а за щёку, как нерадивого ребёнка. Запала Ганна ей в душу тёмную, с первой встречи и запала. Ульяна взгляд один бросила тогда, да ощутила, как коленки слабеют. Сила такая, такая магия — ей не тягаться, нос не дорос. Своим умом поняла, сразу же. Там и понимать-то не умом даже надо было, а чуйкой. Но полезла всё равно. Не талантами меряться, не на землю претендовать чужую, не подольститься даже пытаясь. А как в лесу дурачки деревенские, сказок не слушавшие или сказам не верившие, за огоньком болотным на погибель уходят. Слишком много в Ганне было власти да холода, чтоб удержаться. Слишком глаза её были снисходительны, брови черны да губы тонки. Слишком хотелось, чтоб лицо точёное, что у царицы какой, на Ульяну оборотилось с интересом искренним. Пусть хоть убьёт, только б не мимо взглядом скользила. — Сама дура. — Откликается Ульяна привычно, противным, наигранно-детским голоском. Не можно же уйти, за собой слова не оставив. Только не слушает Ганна уже, своими заботами занятая. Чеснок, он же такой интересный. От него и пользы больше будет, чем от разговоров пустых. И в пищу он хорош, и от соплей, и против вурдалаков, а еще можно прям вязанкой по лбу дать кому-нибудь с размаху, тоже очень даже неплохо получается. Сразу обидно и больно. Ульяна, получается, скучнее чеснока. Уж бесполезнее, так точно. Не в суп же её класть, правильно? Одним хороша, что лицо бело да язык остер. Только Ганне, видать, с лица ееё воды не пить, а что ещё с лицом тем делать, а тем паче с языком, старухе дела нет. Старуха, правильно, а кто она ещё? Какой бы ни был секрет, чьей бы кровью иль душой ни был он куплен, а видно ведьме-то другой, что столько силы за одну всего жизнь не скопить. Потому Ганне, видать, и не досуг с соплячкой дружбу водить. Потому не помогают подначки да подколки. Когда другие дети тягали, дразнясь, Ганну за волосы? Лет сорок назад или, может, все сто? Все, небось, померли давно. А те, кто так дразнил Ульяну, и живы ещё, и очень даже молоды. Не слишком счастливы, правда. У неё в родной деревне всяк обидчик был на перечёт, всяк получал по заслугам. После тоже, но уже без такого запала. Зло меньше ранит, когда знаешь заранее, что отплатить за него можешь в размере тройном. Ей бы и Ганне хотелось, ой как хотелось, отомстить. За все мысли непрошенные, за все ночи бессонные, за маяту бесплодную перед зеркалом. Каждый парубок на селе, каждый мужик уже успел хоть разок взгляд долгий бросить, все бабки жизни научить постарались, отец Варфоломей с другого конца улицы креститься принимается, едва Ульяну завидев. Да что там, она ведь и на девках проверяла эти чары, что к ведьмовству никак, помимо баек, не относятся. Хорошие в Диканьке девки, отзывчивые. А вот старухи — вредные и злые. Особенно одна, что окопалась на постоялом дворе, и то подпустит к себе, то равнодушием прогонит. Как будто может не знать да не видеть, чего Ульяна предлагает. Уж прокляла бы десять раз или высмеяла прямо. Уж развязалась бы свара на всё село, чтобы соседи гадали, с чего так падает скот и не развеяться тучам. Так нет же, привечает, здоровается, тронуть даже себя иногда позволяет. За локоть, за плечо, раз было дело — за талию тонкую, Ульяна тот раз надолго запомнила. И ничего, что на руке потом синяк не сходил от щипка больного, за панибратство наказавшего. Отплатить бы надо и за синяк, и за то как лечить ведьмовством его не стала, а смотрела, как выглядывает из-под рукава, да пальцем тыкала, новую боль вызывая, и улыбалась как дура. Хотя чего ж это «как». Дура и есть, раз недостаточным для мести кажется, как Ганна душу вынимает ни за что, ни про что. Всё оправдания находятся. То поводов мало, то способ не найти достойный, то вот придумала себе, что хочет все секреты разузнать у старшей ведьмы для начала, а там уж от неё избавиться совсем. Знает Ульяна один способ славный секреты разведывать: лаской да негою. Обеим бы понравилось. Может, понравилось бы так, что не дошло б и до убийства. Взяла бы Ганна, сжалившись, её в ученицы, и уж Ульяна бы нашла чем отплатить, и как старалась бы… — Рот закрой. — Она моргает, стоя подле постоялого двора, резко вырванная из фантазии сладкой. Не сразу соображает даже, что надо бы глаза вниз опустить. На неё смотрит премерзкий чумазый мальчишка, сальной ладошкой тянущий подол нарядной юбки. — А то комар залетит. Ульяна косится в сторону и Ганны не видит. Не дождалась даже, проклятая, чтоб изгнанная гостья и правда ушла. Настолько наплевать ей, настолько дела нет. Пацан заходится визгом и тянется на цыпочках за вывернутым ухом. От мерзкого звука чуть светлеет на душе, но Ганна обратно во двор не выходит. Внутри всё ноет и жжёт от досады, и ничего не поделаешь. Терпи ведьма, терпи да и злее становись.