Зарисовки по Гоголю

— Простите уж, великодушно, но вы не хуже моего знаете, что методы у нас разные. Не по вашему я ведомству, сам разберусь, с Господней помощью. Вежливость у Хомы получается мрачная, шероховатая. Отвык он давно, по-человечески общаться-то. Не с кем особо было. Столько лет таскаться по полям да весям, стараясь поменьше знакомств с местным людом сводить, чтобы присутствия своего не выдать ведьме поганой — не мудрено было бы и вовсе позабыть, как вслух разговаривать. Да и, к тому же, с господами важными ему за столом одним сиживать точно не доводилось. Работать еще куда ни шло, пересекались, а вот так, чтоб запросто отужинать вместе да опытом поделиться? Такого не было. Всё некогда, и тем, и этим. И не принято оно, повелось так уже. Хомы дело маленькое: нечисть найти да со свету сжить понадёжнее, а тут же поразводят бюрократии, штампов понаставят, отчётность возжелают заиметь. И нос воротят от честных служителей Господа, будто плохо народу видеть подтверждение деяний нечистого. Не лучший способ к вере оборотиться, оно-то правда. Зато один из самых надёжных. Единый раз человек вурдалака увидит живьём, и там уж как ни захочет, в божьем промысле усомниться не сможет. Коли черти есть, так значит есть и Бог, тут логика простая. — Вы, а следом, значит, писарь ваш, — продолжает он мысль, степенно нанизывая на веточку грибы, которыми предполагает поужинать, — находитесь на службе государевой, держите ответ перед людьми. Дело правое, но мне несподручное. Моя задача ясная, простая… —…и судить вас дозволено только высшим судом. Как же, знаю. — Яков Петрович одобрительно кивает, перебивая Хому на полуслове. Не в первый уже, между прочим, раз. — Удобно вы, прямо скажем, устроились, голубчик. И братья ваши с сестрами. Я тоже не отказался бы отчитываться только перед Господом, но, что ж поделать. Нужны на свете и чиновники зачем-то. Это он правильно говорит: «зачем-то». Зачем-то нужны, а за каким таким «чем» никто не разъяснит толком. Чтоб всё посчитано было, записано и подшито. Как будто Инквизиция записывает мало. Всё одно ж, что у тех, что у других, тайно будет, секретно и «для внутреннего пользования». — Я ни на чем, заметьте, не настаиваю, дело ваше, — продолжает Яков Петрович, свою веточку с грибами от костра отнимая и задумчиво к ним, горячим, примериваясь. — Однако, Николай Васильевич может оказаться вам исключительно полезен. И по ведомству нашему, покамест, не числится. Пользуйтесь моментом, покуда он длится. Видно, что сам он этим принципом живет и дышит. Меньше всего ждал Хома в лесу-то встретить чинушу столичного, в пальто дорогом да землянке кривоватой. А все равно тому что землянка, что пальто одинаково в радость, кажется, были. О свежем воздухе пространно рассуждал, о пользе отдыха вдали от людской суеты. Рукой, на перевязи висящей, аккуратно в такт словам взмахивал, разминая. Потрепали его в этой Диканьке, и потрепали знатно. Хома даже рад был, что довелось так встретиться. Заранее с себя мороку снял, Всадника этого. Отмечено дело другим кем-то, и ладно. У Хомы поважнее занятие найдется, то, что к телу ближе, что не выкинуть из мыслей никак столько лет. — Что ж это так, писарь ваш, а не по вашему ведомству? — уточняет он беседы для и, тоже сочтя угощение готовым, вгрызается в него, нещадно обжигая губы. Хорошо, вкусно. Это надо уметь, чтоб на костре-то да вкусно. Колдует, что ли, над едой этот заезжий чудак? С их ведомства бы сталось. Почему и невзлюбили друг друга, вот как открыли это их, «при отделении», или как оно там значилось в бумажках. Издревле оно как было? С нечистой силой боролись божьим словом да божьим же чудом. Иногда какой обряд или заклятие у ведьм подсматривали, но брались за то с положенной осторожностью. А потом вот, удумали альтернативный подход. Чтоб люди, сами с тёмной силой повязанные, пользу государству приносили. Это как чинушей просить со взятками бороться. — Не успелось пока что перевод сообразить. Бумаги, отчетность, всё то, что так от вас далеко и не мешает трудиться. Честное слово, завидую изрядно. Голос у Якова Петровича всё слаще, то ли от сытости, то ли от яда за дни одиночества скопленного. Хома делает вид, что этого не замечает. Ему со столичным детей не крестить, пусть себе ёрничает на здоровье. — Я почему с вами беседу эту завёл… Не хотелось бы, вернувшись, обнаружить, что вы моего столь полезного протеже умудрились со всем рвением упокоить. Он обладает привычкой оказываться в неудачном месте, его манит к нечистой силе по естественным причинам. Феномен интересный и, уверяю вас, безвредный. До этого момента он не совершил ничего, грозящего опасностью другим, напротив, чрезвычайно способствовал следствию. Возможно, он один во всём селе способен приносить пользу. Вы поймёте, что я имею в виду, если придётся столкнуться с местной полицией. Яков Петрович морщит нос, как-то с одной стороны, то ли смешливо, то ли брезгуя, и так красиво это смотрится в свете костра, что сразу видно, как жест этот выверен. Странный он человек: весь ненастоящий, какой-то посчитанный. Хома решил бы, что и не человек вовсе, да хоть и чуется в нем тёмное что-то, за грань не переходит. — Так вы бы мне его не сватали тогда, а прямо попросили за версту обходить, — фыркает Хома в ответ. К чему расшаркиваться-то, когда задача простая? Небось, как раз, чтоб прямо не просить. — Нужен он мне больно. Сунется под руку, найду способ отвадить. И не волнуйтесь, живым оставлю. Не обязательно целым, правда, но это уже зависит от самого писаря и того, сколь велик его талант попадать в неприятности. Хома запоминает, на самом деле, всё сказанное, и не собирается прислушиваться к этому бездумно. Если покажется ему, что «безвредный феномен» способен без пригляду сожрать полсела, то никакие заверения тому не помогут. Хома человек маленький, простой, отчитывается духовнику да Боженьке, а через них ему бумаг никаких не подавали, подписывать не требовали. Да и писарь этот, даже не учтён пока нигде. О совместной работе, конечно, речи не идет. Всю жизнь один Хома справлялся, до Инквизиции еще. Теперь тоже справляется. Накормили — хорошо, беседой развлекли — славно, предупредили, куда нос совать не следует — доброму человеку он за такое век должен был бы, а этому шиш. Этот ему с очевидной корыстью советы дает. Да смотрит так ещё, словно мысли читает. И улыбается довольно.