Зарисовки по Гоголю

— Вы редко нас навещаете. Ещё немного, и я решу, что вы сочли меня негостеприимным хозяином. Ведь Лиза, полагаю, видит вас куда чаще? Граф нагоняет его в холле, который Николай пытается пересечь максимально бесшумно. Сегодняшний его визит был вполне официальным, и ему нечего скрывать, но некоторые постыдные привычки имеют свойство закрепляться быстро. — Что вы. Я просто не хочу быть навязчивым. Он не смотрит Данишевскому в глаза. Тот знает, конечно. Всё знает и всё видит, не зря он стал так резок в последнее время. «Негостеприимный» — это мягкое слово. В каждую их встречу Николаю кажется, что чужие глаза прожигают в нём дыры, воротник принимается душить, а внезапные едкие комментарии в сторону их с Лизой дружбы бьют под дых, заставляя огрызаться в ответ, хотя он вовсе не в праве. Алексей — её муж, перед богом и людьми, а Николаю вздумалось нарушить святость чужого союза, да ещё и злиться на человека, в чей дом он прокрадывается вором. — Елизавета Андреевна, — он больше не запинается, произнося полное имя, он научился быть неискренним, и надо же, как быстро, — бывает на людях чаще. Мы оба посещаем церковь. Он хочет всем собой, чтоб в этих словах звучал законный упрек. Все знают, что Данишевский безбожник. Да только про его грехи Николаю ничего не ведомо, а вот свои он знает наперечёт, оттого и замаливает. Вместе с той, кого всё дальше за собой увлекает. — Я знаю, где она бывает. И где бываете вы. На минуту земля уходит из-под ног, как всякий раз, что граф даёт намек на хрупкость их с Лизой секрета. Он до сих пор не потребовал объяснений или сатисфакции, но Николай ждёт того или другого всякий раз, как он открывает рот. — Ну, что вы тушуетесь, разве я против, — Данишевский смеется удивительно искренне. Да так по-доброму, словно бы даже умилённо, что Николай впервые за вечер встречается с ним взглядами. В углах больших карих глаз разбегаются паутиной морщинки. Оказывается, улыбка делает их красивее, эти глаза. Хотя куда уж красивее. Ложью было бы сказать, что Николай в него не вглядывался. Он делал это до признания Лизы — сравнивал себя со счастливым её мужем, всякий раз не в свою пользу. Он делал это после, знак близкой бури выискивая да продолжая недоумевать, как и зачем она предпочла его. Что он мог дать, кроме отчаянной любви своей? Что он мог Данишевскому противопоставить? Ему и самому, стыдно сказать, хотелось бы его внимания и одобрения, сложись все чуть иначе. Граф был образован, сведущ в литературе, он знал языки, никогда Николаю не дававшиеся, намекал на знакомства, о которых тот мог только мечтать. Ему шло высокомерие, было в нём что-то откровенное. Алексей словно не стеснялся себя такого, как есть: заносчивого, неуживчивого, порой прямолинейно-грубого и слишком умного, чтобы терпеть подле себя кого попало. Умные люди уезжают жить отшельниками, не нуждаясь в компании глупцов, а глупцы вроде Николая носятся по всей Империи, ища вдохновения и новых идей. И почему Лиза выбрала его? — В каком смысле? — отвечает он наконец, чуть запнувшись. Не может граф иметь в виду того, что хочется вложить в его слова. Он любит Лизу. Надо и зрения лишиться, и рассудка, чтобы не видеть, как сильно он её любит и как жадно. — Ну как же. В нашем захолустье нечасто встретишь достойного собеседника. Вы, Николай Васильевич, человек интересный, жаль только очень занятой. И я вполне могу понять, почему Лиза ищет вашей компании и готова ради вас лишний раз покинуть дом. Не должны его слова такими лестными казаться, не то меж ними положение, чтобы за похвалой тянуться, но удержаться очень сложно, и с губ слетает: — Интересный? — Чем интересный, почему, они беседовали-то от силы раз пять, и всё наспех, невпопад. Это, конечно, не считая мелочных столкновений, когда Данишевский едва не заставал его со своею женой. Вот это было бы, наверное, интересно. Стыд-то какой. — Разумеется. Мне крайне жаль, что моя привычка к уединению никак не позволяет нам узнать друг друга ближе, — граф словно не видит неловкости в его ответе, улыбается так же мягко, говорит так же плавно и смотрит из-под ресниц. Так смотрит, что хочется из кожи вон выпрыгнуть, лишь бы не прекращал. Смог бы он стать ему другом, не случись влюбиться в Лизу? — Благодарю. Мне… приятно. Но я и правда очень занят. Всадник… — Не дремлет, я знаю. Спасибо за то, что своей службой позволяете нам спать спокойно. И всё же, если выдастся свободный час, зайдите ко мне. Именно ко мне, не к Лизе. Неловко признаться, — тут Данишевский наклоняется к самому его уху, и у Николая внутри что-то замирает, а колени глупым образом слабеют, — но я ей страшно завидую. Мне никогда не удавалось так сходиться с людьми. — Да, понимаю, о чем вы. — Он отстраняется с кривоватой улыбкой, пытаясь не показаться смешным в своей внезапной неловкости, и быстро отступает на пару мелких шагов. — Простите. Правда, пора. Всего вам доброго, я… буду иметь в виду. Николай едва ли не выбегает за дверь, пытаясь пережить смятение. Слишком много всего, эта вина и сожаление, и то как с каждым добрым словом он становится все большим и большим преступником. Нельзя продолжать их с Лизой общее безумство. Нельзя, невозможно возвратиться в этот дом. Нельзя даже думать о личной встрече с графом. Но ведь и отказать в таком прямом приглашении было бы грубо?