Зарисовки по Гоголю

— А правду говорят, что иконы в церкви все вы рисовали? Гоголю всякий раз неловко отвлекать Вакулу от работы, а кроме как за работой его застать очень сложно. Тот отдает себя всего труду своему да искусству, даже если сам его так не называет. Тончайшая работа выходит из-под его рук, и хоть Гоголь не понимает ничего в кузнечном деле, красоту он оценить в состоянии. Есть что-то особенно завораживающее в том, что такой суровый на вид человек, такой закрытый и внешне даже грубоватый, способен произвести на свет нечто столь тонкое и многогранное. Об этом хочется поговорить, но лезть под руку очень не хочется. В итоге Николай ловит момент, чтоб пройтись вместе по улице, и семенит теперь рядом, стараясь не отставать от широких шагов да заглядывая снизу-вверх в чужое лицо. — Ну я. — А что вы раньше всю посуду дорогую на селе украшали, тоже правда? В ответ он получает прямой взгляд, что, наверное, можно считать за успех. С шага, правда, Вакула ни на секунду не сбивается и молчит, поэтому Гоголь добавляет для надежности: — Про это много рассказывают, говорят вы и в Полтаву раньше ездили, украшали дома. На селе вами гордятся. Особенно отец Варфоломей. Видимо, осознав неопровержимость улик, Вакула подтверждает снова: — Ну, малевал маленько. — А я видел! И в церкви, и в домах немного. — Это правда, и восторг, звучащий в его голосе совершеннейше искренен. — Очень красиво, сейчас, конечно, выцвело все уже, но… Вакула тяжко вздыхает, останавливается и перебивает его на полуслове. — Николай Васильевич, вы чего хотели-то? Гоголь с неловкостью осознает, что они уже дошли до двора. Более того, что его оставили с наружной стороны плетня, а калитку перегородила чужая грузная фигура. Похоже он все-таки показал себя навязчивым. — Ничего. П-поговорить? — пытает он счастья, изображая улыбку, должную быть располагающей, а на деле, вероятно, смотрящуюся жалко. — Так, вроде говорим, — в голосе Вакулы слышится странное напряжение, будто он искренне пытается Гоголя понять, просто не может уразуметь, что же от него нужно. Эта мысль придает Николаю сил, и отвечает он вполне бойко и даже категорично. — Не так. Вакула смотрит в ответ с тем, что в других кругах можно было бы назвать вежливым недоумением, а в его случае является, вероятно, итоговым отсчетом перед тем, как он погонит гостя со двора за наглость. — Я имею в виду… Вы оказали мне помощь, и я за это благодарен, и всякий раз как я приду к вам, вы всё находите время или способ, и я… Мне хотелось бы узнать вас лучше! Вы всегда знаете больше, чем хотите показать, вас ничего не удивляет, и, наконец, я видел ваши картины. Я видел их сюжеты. Не может быть, чтоб за таким не крылась личная история, я знаю, я пытался. То есть я, конечно, пытался писать. Писать стихи, не картины. Но я знаю, как сложно передать что-либо, не испытанное лично, что-то чуждое. В том, что вышло из-под вашей кисти есть искренность, и я хотел бы узнать об этом больше. Узнать вас больше. Если вы, конечно… позволите. Под конец речи его голос совсем затухает, хотя начинал свои увещевания Николай со всем доступным ему пылом. Он сам себе кажется сейчас страшно нелепым, со всем этим сумбуром, слетевшим с его губ. В Диканьке стало привычным требовать с других ответа, говорить коротко, ни перед кем не объясняться. От этой привычки совсем позабылось, какую же чушь он способен нести, как запинаться, повторять одни и те же слова, как его тянет оправдываться за каждый вздох. Это стыдно, страшно стыдно, особенно под прямым взглядом Вакулы, на которого он вывалил сейчас все свои чувства, чувствами их не называя. Всё любопытство, всё ощущение родства, возникшее беспочвенно, нуждающееся столь отчаянно в подкреплении. Всю жажду и готовность быть истинно понятым, которую не пробудила в нём даже Лиза, но к которой подготовила своей поддержкой и ласкою. И вот за это он сейчас вынужден ждать осмеяния или, что еще хуже, искреннего недоумения. Он уверен, совершеннейшим образом, в своей правоте относительно личного знакомства Вакулы с чем-то нечистым, диковинным, но ведь мог же и он ошибиться. Да если и нет, не обязан ведь тот ему навстречу идти, рассказами потешать. Кто он ему? Заезжий дознаватель, мальчишка глупый, что убьётся без помощи… — Да не люблю я рассказывать, — прерывает его измышления голос Вакулы. Спокойный, будто бы потеплевший даже. И Николаю тоже становится спокойно и тепло. — Но раз так надо, вам скажу. Надознавались вы, куда ж теперь денусь. Еще б подумали, и сами за меня бы баяли небось… В хату пойдемте. Мне ещё ужин стряпать. Вакула договаривает уже из дверей, и Николай дергается за ним следом с такой прытью, что чуть не врезается в широкую спину, запнувшись на пороге, и неловко смеется над своей неуклюжестью. Показаться нелепым ему уже не так страшно. Сердце заходится волненьем по совсем другой причине.