Зарисовки по Гоголю

— Ганна… Ганна, душа моя, свет мой, поласковее. Он кривится весь, лицом, голосом, телом, выскользнуть пытается, выгнув спину из-под терзающих рук. Больно ему, глупому, ещё бы не больно-то, через пламя прошёл. Залечится всё, мазями, травами да наговором хорошим, но терпения тоже немало понадобится. Им обоим, учитывая, как Якову больно и как Яков капризен. Что малое дитя, честное слово. Сам на себя, на них обоих, всё это накликал, сам же скулит теперь, клянчит, слезами полотнище орошая, что ему простынью служит в схроне тайном, лесном. — Какая я вам Ганна, совсем головушку ушибли. — Хрипит голос старческий, глухо звучит. Неприятно это, да только надо привыкать. Всему свой час, и это тоже пройдёт, но пока… — Кристина я. Терпите, пан, ишь, нежный выискался. Смеётся в ответ, окаянный, весело ему. Ну, хоть отвлекла. Через секунду шипит уже снова да вздрагивает всем собой, стоит ладонями, жгучим лекарством покрытыми, по боку провести. И всё одно откликается-то почти с нежностью, словно любуется чем-то. — Актриса. Передо мной-то для чего актерствуешь? Нашел, чем любоваться, проказой своей, да чужой глупостью, тем в какой долг её загнал, тем на какой риск и сам пошёл, и её смог толкнуть. Спасибо ему за это, конечно. Хорошие идеи часто самые простые, особенно как дело до контрактов доходит. Служить обещаешься до смерти, так умри. Умри да воскреснуть после сумей, хозяина бывшего расположи с того света достать, чтоб расспросить да наказать, как полагается. — Проще так. В привычку входит. Надолго привыкать теперь. Сама бы Ганна не решилась так с Всадником играть. Но Яков выбор ей оставил небогатый, почти что времени-то даже на раздумья не дал. Потом божился, что это всё писарь его проклятый, торопливый мальчишка, не знавший ничего. А всё одно же, обернулось уже, чем обернулось. И дело, и Ганна. Наказал сильно хозяин бывший. Всю силушку выпил, немало ей теперь старухой по свету ходить. В другое село перебраться бы сначала, там понемногу из соседей сил напиться, а после можно, как в старое время… — Твое дело. Больно-то как, сил нет. Поласковее, милая. — Яков снова смеётся, сбивая её с мысли. От смеха обычно становится больней. Она это знает, и он не может не знать тоже, не чувствовать прямо сейчас шкурой своей, а всё паясничает. Стыдно, видать, что недавно совсем криком заходился да слезами. — Терпите. Сами ввязались. Приехали же на мою голову. — Если так мешаю тебе, что же спасла. Она всё мнёт и мнёт обожженную кожу, ожесточённо, устало, зная, что не вылечит его за раз, что вернётся и снова будет всё это слушать, но утешаясь тем, что может хоть так раздражение выплеснуть. Он продолжает вперемешку смеяться и всхлипывать, мышцы под пальцами каменеют в его попытке на месте себя держать. Стараться начал, значит идёт на поправку. — Долг за мной был, вот и спасла. Он выворачивает шею, чтоб заглянуть ей в глаза. На самом деле-то, конечно, передышку себе ищет. Глупый, слабый, с болью-то как: раньше сядешь — раньше слезешь. Но не Ганне учить его, не её он полета. Начальственное лицо же, серьёзное, из столицы приехамши по все их души. — Ан-нет, душечка, не обманывай. Долг за тобой теперь только и есть, по гроб жизни должна будешь. Уговор прежний. А оставила б гореть, так и помер бы, и… — Ганна, не удержавшись, вырывает из него болезненный стон, покрепче сжав пальцы, вжимая ногтями лекарство в растрескавшуюся ожогом кожу. —…не страдал бы сейчас под ручками твоими нежными. Жила бы свободно. Они долго молчат. Ганна не хочет отвечать. Что тут ответишь, он прав. Не просто так от Всадника уйти ведь помог, перекупил, по сути, душу. Не будет нового села, не будет силы молодой из девок глупых выпитой. Придется спину гнуть теперь на него, и неизвестно, что он дальше от неё потребует. — Отвыкла я свободно жить. И это горькая правда. Отвыкла, позабыла уж совсем, каково это. Бросилась сама искать его, как ожила, а ведь могла, найдя, бросить, и что б он делал один. Может и правда бы помер, а может нет. Перетерпел бы, даром что нежный весь да капризный, отряхнулся да встал втрое прежнего злей. Нашел бы её и что бы с ней дальше было? Нельзя таким верить, коли твердят, что в твоих они руках. Брешут. — Не тревожься. — Он притягивает к губам её морщинистую руку, резко и горько пахнущую травами, обжигает себе губы, прикладываясь поцелуем. — Я буду бережнее Всадника. Ганна покорно улыбается в ответ и снова думает о том, что нужно проявить терпение.