Проводи меня к смерти

Каждый инорасец, однажды побывавший в Тевинтере, с уверенностью мог сказать: путешествия по Империи — сомнительное удовольствие. Едва ли возможно чувствовать себя в безопасности, рискуя каждую минуту угодить в лапы работорговцев или под шальное заклинание какого-нибудь мага крови, причем в половине случаев знатного и имеющего множество привилегий, и следовательно, заранее невиновного. И это не считая кунари. В нынешнее же непростое время, когда дороги кишмя кишели эльфами-мятежниками, ситуация осложнилась еще и бесчисленным количеством военных кордонов и поисковыми гвардейскими патрулями из самого Минратоса, не гнушающимися убивать всякого, кто покажется им подозрительным. И это не считая кунари. Массированные атаки Бен-Хазрат на побережье в последнее время поутихли, но затишье грозило обернуться неистовым смерчем, сметающим все на своем пути. «Черные времена окутали Империю, — сказал Архонт Радонис на одном из последних своих публичных выступлений. — Не верьте чужакам, но и друзьям не верьте, ибо даже самый преданный друг, возможно, хочет воткнуть кинжал в ваше сердце. Не сомневайтесь. Не сострадайте. Не жалейте. Бейте наперед, иначе ударят вас». Стоит ли говорить, что уже спустя год после Священного совета, чужеземцев в Империи почти не осталось? А тех, кто несмотря на опасности все-таки пересекал границу, можно было не раздумывая называть либо храбрецами, либо безумцами. Впрочем, Эллане Лавеллан оба этих прозвища были хорошо известны. *** Воздух похож на патоку: густой, пряный, обжигающий. Даже когда едешь верхом, легче дышать не становится. Скорее наоборот. Жара такая, что единственное, чего хочется — это зарыться глубоко в землю и не показывать наружу нос до самой ночи. Небо над Империей раскалено добела. Чистое. И лишь у самого горизонта, где дорога теряется за холмами, парит одно-единственное пушистое облачко. — К дождю, — говорит Фенрис, натягивая поводья жеребца, так и норовящего цапнуть седока за бедро. — Даже нет. К буре. Через два-три дня, не больше. — Первый раз слышу такую примету, — отвечает Лавеллан, рассеяно накручивая на палец локон волос. — По радуге, по пенной воде, по птицам. Но по облаку? — Ты и в Тевинтере в первый раз. Хочешь, побьемся об заклад? На дюжину золотых? — Чтобы снова проиграть тебе? Спасибо, что-то нет желания. Может, Сабре захочет. Мерриль, ведущая свою лошадь под уздцы, качает головой. Она знает — Фенрис никогда не спорит, заранее не уверенный в том, что победит. И Эллана знает. Еще Мерриль знает, что дорога впереди длинная, и если Фенрис прав, то непогода настигнет их задолго до того, как они доберутся до Вейсхаупта. — Они не посмеют штурмовать крепость, — произносит она, но голос ее звучит не слишком уверенно. — Стражи — не мальчишки рекруты, а опытные воины. Попытайся кто-либо напасть на Вейсхаупт, и сопротивление будет яростным. — Глупцы, — фыркает Фенрис. — Еще немного, и Тедас всерьез заинтересуется их чрезмерной активностью. Солас растерял последние мозги, если… Эльф замолкает, как на стену наталкиваясь на осуждающий взгляд леди Инквизитора. В который раз: о, сколько разговоров оканчивается так вот уже второй год, с тех пор, как они с Мерриль стали частью команды Элланы. Не пересчитать. — Мы не будем делать поспешных выводов, — жестко говорит Лавеллан. — Голословные обвинения — прерогатива тех, кто сейчас отсиживается по замкам и дворцам, считая, что если не видеть проблему, то она не существует. — Фенрис никого не обвиняет, — Мерриль, поднимает глаза на эльфа и предупреждающе щурится. — Но мы не можем не брать в расчет, что ситуация с долийцами осложнилась сразу после Священного Совета, верно? И зная, зачем именно долийцы пришли в Вейсхаупт. Эллана долго не отвечает. Она смотрит вперед: на дорогу, на пыль, будто застывшую в воздухе. На одинокое облако. На белую полоску горизонта, за которой уже можно разглядеть горные хребты. — Ты права, — наконец нехотя признает Лавеллан. — У нас достаточно поводов для подозрений. — Она пожимает плечами и резко меняет тему. — Какое сегодня число? — Девятый день месяца Элувиеста, — отвечает Мерриль, нахмурившись. — А что? — Если повезет, еще до бури Каллен присоединится к нам. Ох, какая же жара… Дальше едут молча и каждый думает о своем. Говорить все еще тяжело, да и не о чем. Тишину нарушает лишь мерный стук лошадиных копыт по земле да редкое стрекотание какого-то настырного насекомого в жухлой траве на обочине. Небо над Империей раскалено добела. До смерти Каллена Резерфорда остается ровно три дня. *** В спальне было тепло. Не комфортно, не прохладно, а именно тепло. Подобное тепло невозможно измерить: оно не в температуре кожи, не в мягкости тонкого шелка на плечах, не в воздухе, пахнущем пряностями и благовониями. Нет. Оно ощущается нутром, чувствуется тем невидимым органом, что мудрецы испокон веков называли душой. Книжная полка, забитая свитками. Хлопковое одеяло, аккуратно сложенное на стуле. Россыпь ракушек в стеклянной вазе на тумбочке: мерцает в полумраке, поблескивает. Мелочь, сотни мелочей в каждом уголке. Но именно они, все вместе, рождали то самое тепло от которого приятно ныло где-то в гортани, и кончики пальцев начинало покалывать, как после суток на морозе, когда протягиваешь ладони над алыми языками разведенного костра, блаженно жмурясь. Иные назвали бы это уютом. Кто-то — безопасностью. Хромоногий Кальцедон, большую часть жизни проведший на паперти у собора Андрасте Великомученицы, что находится на одной из улочек Уайдервелла, посчитал бы подобное блажью. Сложностью, придуманной теми, кому в жизни по-настоящему нечем заняться, в отличие от него самого: самого настырного попрошайки на свете и минуты не упустившего, чтобы выклянчить хотя бы один медяк. Лавеллан не стала бы спорить с прагматичным Кальцедоном. С остальными бы тоже не стала. Куда важнее ей было насладиться внезапно свалившейся на голову удачей. Впитать ее всем своим естеством, каждой порой, на мгновение забывая, что за пределами надежных стен совсем не так тепло. И речь, разумеется, не о погоде. — Нам повезло, что Дориан предоставил один из своих домов. На постоялых дворах сейчас не рады таким, как мы, а здесь нам нечего опасаться. Забор высокий, слуг почти нет, а кладовая полна припасами и вином. Хорошо, когда есть друг в Тевинтере. Особенно магистр. Особенно тот, у которого есть куча поместий почти в каждом городе и связи, и деньги, и… Мерриль нервничала и оттого болтала без умолку. Эту особенность эльфийки Лавеллан подметила уже давно, еще до того, как услышала беззлобные шутки Фенриса по этому поводу. Сегодня Сабре переживала явно больше обычного. После событий в Азариэле, после суточного переезда до Вол Дорма, после утомительного досмотра на въезде в город, внутреннее состояние Мерриль было явно далеко от нормального. — …Фенрис считает, что выдвигаться следует завтра, на закате. Нужно купить еды в дорогу, а еще найти лавку алхимика. Запас припарок на исходе, не говоря уже о защитных зельях. А еще необходимо выспаться. Нам всем. Тебе — особенно. Если ты не будешь отдыхать, то в конце концов просто умрешь от истощения. Эллана моргнула, поднимая глаза на стоящую перед ней эльфийку. Улыбнулась: приветливо, широко, так, что даже глупец сразу бы понял — улыбка фальшива. — Я отдыхаю, Мерриль. Ты же видишь, я даже поела. — Тоже мне достижение! — Девушка скептически посмотрела на пустую тарелку, сиротливо стоящую на краю стола. — Кусочек пирога и горстка зеленого гороха. Какая же это пища? — Обычная, — Эллана пожала плечами. — И явно не духовная. Мерриль обреченно вздохнула. — Шутки у тебя несмешные, — проворчала она, забирая посуду, после чего подошла к Лавеллан вплотную и заботливо приложила ладонь к ее лбу. — Как ты себя чувствуешь? Жара, кажется, нет… Лавеллан закатила глаза. — Все хорошо, Сабре, — нарочито холодно произнесла она, отстраняясь. — Я соблюдаю твои инструкции и пью лекарства в положенное время. Мерриль обиженно моргнула. Тарелка в ее руке мелко задрожала — видимо девушка изо всех сил сдерживалась, чтобы не сказать Эллане что-то резкое, и Лавеллан в очередной раз порадовалась, что природа обделила ее саму излишней чувствительностью. Случись иначе, и она умерла бы еще несколько лет назад, в тот далекий день, когда Корифей был повержен. Или позже. Прямо посреди лужайки, сплошь заставленной каменными статуями, глядя в глаза… Да. В тот день, наверняка. Впрочем, Эллана в глубине души понимала, что и Мерриль не так слаба, как кажется на первый взгляд. Глупо было бы отрицать этот очевидный факт, после того времени, что они провели вместе. — Не злись на меня, — попросила Лавеллан, поднимаясь с кушетки, на которой лежала все это время. — Я действительно благодарна тебе. Настолько, насколько я вообще умею быть благодарной. За окном спал город. Горели факелы на крепостных стенах, по улицам слонялась скучающая стража. Шумел фонтан на площади: прозрачные струи воды били о черный мрамор на редкость несимпатичной угловатой статуи какого-то магистра. В клумбе под окном чахли розы. Еще с утра, завидев гнущиеся к земле стебли, Эллана прониклась к цветам искренним сочувствием. Закутанная в темный плащ с капюшоном, Лавеллан и сама была готова зачахнуть от духоты, распластавшись прямо на желтых камнях мостовой. Однако, как и у роз, не имеющих возможности убраться с клумбы куда подальше, у Элланы не было выбора. Отсутствие плащей грозило ей и ее спутникам крупными неприятностями, и косые взгляды местных жителей были наименьшей проблемой из всех. Впервые Лавеллан сожалела, что эльфов так просто отличить от людей. Даже магам во время гражданской войны было намного проще: исчезнуть, раствориться в толпе, не привлекая к себе лишнего внимания. Ей же и ее друзьям приходилось прятаться по углам, надеясь что целая кипа грамот, отличительных знаков андрастианской церкви, а так же именитого дома Павусов, удержит испуганных людей от желания вздернуть потенциальных врагов без лишних размышлений. За прошедшее время Эллана слышала не один раз: сегодня каждый второй эльф назовет себя Инквизитором, надеясь спасти собственную шкуру. Обычно, после подобных слов, случайный противник вынимал меч и принимал боевую стойку. Лавеллан не хотела убивать. Миротворческий корпус на то и был миротворческим, чтобы улаживать конфликты без кровопролития, однако… Ставки были слишком высоки, чтобы вспоминать о морали. Во всяком случае, пока что. — О чем ты думаешь? — О Каллене, — не раздумывая соврала Эллана. — А ты? — Я? Не знаю. Может быть немного о том, насколько сильно мне осточертело сражаться против собственного народа. Нашего с тобой народа. И о том, что по-другому не получается. Чем больше говоришь о правде, тем сильнее она похожа на ложь. То, что мы знаем о древних богах — безумие. Я бы сама никогда не поверила, если бы лично…не представляю, как остановить это. Как сделать так, чтобы все вернулось на свои места. Иногда мне кажется, что мы могли что-то предпринять, что-то, что помешало бы миру стать таким, каким он стал. Я все время… — Каллен, — перебила Эллана, требовательно глядя эльфийке в глаза. — Подумай о нем. Это проще, чем думать о мире. Мерриль потупилась. — Не получается, — вздохнула она. — Я почти не знала его, и я не чувствую скорби. Это плохо? — Это нормально. Ты не обязана горевать о незнакомцах. Но думать о них равнодушие не мешает. — А что насчет тебя? Ты скорбишь? Лавеллан горько усмехнулась. Скорбь? Слово «вина» было куда уместнее. Если бы только знать того, кто нанес последний удар… Перед глазами зарябило. Несильно, почти незаметно, ощущение было таким, будто на лицо Эллане накинули вуаль из серого, тонкого шелка. А внутри головы чей-то голос отчетливо прошептал: …врага ты знаешь в лицо, знаешь слишком хорошо, чтобы напоминать тебе… Лавеллан едва заметно вздрогнула. — Смерть неизбежна, — тихо проговорила она, пытаясь убедить скорее себя, чем Сабре. — Каллен был готов к ней. Он был готов к смерти намного лучше, чем мы и задолго до того, как решил помогать нам в Империи. Нет смысла лить напрасные слезы сейчас, когда он погиб. Мы должны двигаться дальше. Мерриль недоверчиво нахмурилась. — Не притворяйся. Ты не каменная, я знаю. Можешь наставлять Павуса. О жизни и смерти, о долге и том, куда мы должны двигаться. А меня — не нужно. Будет намного лучше, если мы поговорим откровенно. Вейсхаупт уже близко. Скоро мы окажемся там, чтобы решить проблему эльфов, требующих то, что принадлежит им по праву. Что произойдет потом? Рябь перед глазами усилилась. В ней появились неясные золотые вспышки: яркие искры, от которых начало тошнить. …не Вестница Андрасте — Вестница перемен. Властительница, спасительница. Богиня. Ты — избранная, Эллана Лавеллан, осталось лишь принять свою роль, отбросив всякое сомнение… Эллана тяжело перевела дыхание. Ощущение было не новым, оно не пугало. Лишь измождало сверх меры, вытягивая из мышц те последние частички энергии, что с таким трудом удавалось восполнять. Но справиться с недугом было несложно. Нужно было лишь расслабиться и ни в коем случае не делать резких движ… Тело скрутило судорогой, и Лавеллан с трудом удержала равновесие. Она уже не слышала, как испуганно вскрикнула Мерриль. Сжалась, изо всех сил стараясь подавить дикую, сводящую с ума боль, рвущуюся изнутри, раздирающую разум на части. Рябь в глазах взорвалась огненной кометой, а потом все вокруг обратилось чернильной пустотой, оставляя лишь ощущение беспомощности и голос. Все тот же шепчущий голос. …все просто — еще один шаг, еще один миг. Невозможно бороться вечно. Ложь искуснее истины, счастье желаннее боли. Ты бессильна перед будущим, но ты не должна противиться ему… Чужой голос, страшный, тайный. Тот, о котором она никому не рассказывала. Тот, сдерживать который было невозможно. Тот, что с недавнего времени заглушал голоса Источника, превращая в кошмар почти каждый день ее жизни. Каждую ночь. … смотри и увидишь. …пыль под копытами лошади. Разрушенная кладка гробницы, отсветы факела на мозаике, фрагменты рисунка: глаза-угли, зубы, всклокоченная, вставшая дыбом шерсть. Серебряная вышивка на капюшоне… — Эллана! Ты слышишь меня?! …незнакомец стоит спиной, внимательно разглядывая фреску. Aneth ara, shemlen. Из темноты возникает знакомое лицо. Каллен. Сдержанная улыбка, уверенное рукопожатие. Вспышка. Пальцы незнакомца обрастают черным мехом, вспарывая влажную плоть когтями… …волк — всегда хищник… — Эллана!!! Лавеллан затрясла головой, пытаясь отогнать мучительную тошноту. Трясущейся рукой вынула из нагрудного кармашка пригоршню белых пилюль и проглотила их все разом. — Все хорошо, — сипло проговорила она, с трудом фокусируя взгляд на Мерриль. — Все…хорошо. — Ты что-то видела! Источник что-то показал тебе! — Нет. — Конечно, да! — Сабре, ты ошибаешься. — Не вешай мне лапшу на уши! Эллана медленно выдохнула, вновь опускаясь на кушетку. Рассказать? Выговориться? Признаться, что вот уже несколько месяцев ей приходиться ходить по той грани безумия, которая мало чем отличается от настоящего помешательства? Нет. Конечно же, нет. Мерриль не поймет. Никто не поймет. Скрутят, и силком отвезут в Орлей, трясясь об инквизиторской жизни в тот момент, когда Тедас вот-вот перестанет существовать. А она еще может бороться. И она справится. — Эллана… Лавеллан упрямо вздернула подбородок. — Послушай, — с нажимом сказала она. — Я не каменная, ты права. Я подавлена, разбита, и смерть Каллена меня действительно мучает. А еще я не люблю признавать собственные слабости и делиться ими даже с друзьями. Даже с тобой. — Эллана, пожалуйста… — Уходи. Я устала. Я хочу отдохнуть. Мерриль смерила ее внимательным взглядом. Затем подошла и снова приложила ладонь ко лбу Лавеллан, всем своим видом показывая, чтобы та даже не начинала спорить. — Неубедительно, — сухо произнесла она. — Даже не надейся, что смогла меня провести. Но, я буду молиться о том, что когда-нибудь ты расскажешь мне то, что прячешь от всех. Я твой друг, помни это. — Знаю Мерриль, я… — Не нужно, леди Инквизитор, — оборвала магичка, отворачиваясь и направляясь к двери. — Доброй ночи. Да не услышит Ужасный волк твоих шагов. Хотя бы этой ночью. *** Фенрис сидел за столом, смешно поджав под себя ноги, склонившись над огромным листом пергамента, больше подходящим для рисования карт. Всклокоченный, полуголый, одетый лишь в узкие штаны из кожи иглоспина и, конечно же, босой. Новенькие сапоги, выторгованные Мерриль у путешествующего торговца за целую коллекцию редких боевых зелий, валялись в углу комнаты и всем своим видом намекали, что хозяин ими не слишком-то дорожит. Что ж, оно и не удивительно. За множество лет эльф так и не смог по-настоящему привыкнуть к обуви: ни простые башмаки, ни щегольские орлесианские туфли, ни все те же сапоги не вызывали у него никаких эмоций, кроме сдержанного (и то хорошо!) молчаливого раздражения. Мерриль давно смирилась с этим фактом. В конце концов, каждый имел право на самовыражение, и несносный Фенрис не был исключением из этого правила. Перо летало над пергаментом свихнувшейся галлой. Подпрыгивало, разбрызгивая вокруг капли чернил, вздрагивало и замирало на месте, чтобы спустя секунду вновь пуститься в безумный галоп. А на пергаменте тем временем появлялись все новые и новые слова. Конечно же, эльф снова писал. Вот уже второй месяц он был одержим этим новым занятием, тратя на него все свободное время. На постоялых дворах, в дороге, на привале у костра. Чернила и пергамент стали для Фенриса постоянными спутниками. «Изнанка Тевинтера» — по мнению эльфа, его будущая книга должна была иметь сокрушительный успех, как минимум из-за скандальных подробностей частной жизни магистров, о которых он знал предостаточно. Деньги от гипотетической продажи «шедевра», Фенриса не волновали. Куда больше его вдохновляло мстительное злорадство, которое он должен был испытать после того, как его детище станет достоянием общественности. Сама Мерриль подозревала, что дело было и в том, что после всплывших фактов, позорящих «честные» рода альтусов, кто-нибудь из особо буйных магистров решит начать за бывшим рабом охоту, тем самым дав эльфу повод вновь поиграть в кошки-мышки. А после прикончить своего нового преследователя. Снова. Как говорится, чем Фенриса не корми… Мерриль прикусила губу, пряча улыбку. Новое увлечение эльфа очень веселило ее, хотя девушка изо всех сил старалась относиться к нему серьезно. Но глядя на Фенриса в минуты вдохновения, делать это было ох как не просто. Даже несмотря на риск в очередной раз прочувствовать на себе все прелести уязвленного мужского самолюбия. — Работаешь? — с видимым равнодушием поинтересовалась магичка, подходя к столу. — Как успехи? — Никак, — Фенрис мрачно глянул на девушку и зачеркал последнюю написанную строчку. — Это, знаешь ли, сложнее, чем кажется. — Ага. Знаю. То есть, догадываюсь. Эльф с подозрением прищурился. — Откуда? — От Варрика, — нашлась Мерриль, радуясь собственной сообразительности. — Я часто смотрела, как он писал в «Висельнике». И ему это тоже непросто давалось. — Правда? — Еще какая. — Мерриль нагнулась, поворачивая к себе пергамент так, чтобы было легче читать. — …на рынке рабов в Минратосе воняет хуже, чем в глотке у Архидемона, — с выражением начала она, — …сожравшего дюжину мерзких магов, вставших у него на пути… Фенрис! — Читай дальше! — Эльф требовательно указал пальцем в едва разбираемое предложение. — Из всех мест в… Империи это — самое отвратное, если, конечно, не считать, башню Архонта, где воняет…про…при… — …примерно так же. — Фенрис кивнул. — Потом я напишу об Арене. — Там тоже воняет? — уточнила магичка. — Ты даже не представляешь как. И кормят перед боями кошмарно. Мерриль вздернула брови, лихорадочно пытаясь представить себе что-то очень печальное, чтобы не засмеяться в голос. — Ничего себе… — пробормотала она, стараясь не смотреть на эльфа. — Невероятно! Фенрис отложил перо в сторону. Затем подпер подбородок рукой и громко вздохнул, всем видом показывая, что нисколько не поверил в деланный восторг собеседницы. А в довершении ко всему фыркнул и шутливо ткнул Мерриль кулаком под ребра. — Да ладно тебе! Я знаю, что ужасно выходит, — он оценивающе глянул на пергамент. — Почему ты так боишься меня расстроить? — Не знаю, — эльфийка облегченно перевела дыхание, потирая бок. — Просто ты так увлечен всем этим, и я… — Перестань. Ты тоже не сразу научилась магии. А я не сразу умел управляться с мечом. Напомню тебе, что я и читать не умел до Киркволла, спасибо Хоук. Понятное дело, что и с писательством все не так просто. Мерриль согласно кивнула. — Я понимаю, — произнесла она. — Но после общения с Элланой сложно говорить все, что думаешь, без боязни услышать в ответ что-нибудь неприятное. Фенрис мгновенно посерьезнел. Вскочил, расправляя плечи, враз растеряв внешнее спокойствие и умиротворенность. Сейчас он снова напоминал хищника. Настороженного застывшего зверя, готового сорваться с места в любой момент. Такой Фенрис нравился девушке намного меньше того, что только что сидел за столом, примеряя на себя роль великого сказителя. В прошлом такой Фенрис пугал Мерриль до икоты, и она бы предпочла недельное путешествие в недрах Расколотой горы перспективе находится с ним в одной комнате. В прошлом. В далеком прошлом, когда они были друг другу совершенно чужими. Но не сейчас. — Что она тебе сказала? — Ничего особенного, — девушка пожала плечами. — Важнее то, что она мне не сказала. — У нее снова видения? — спросил Фенрис, скрещивая руки на груди. — Я думал, приступы стали реже. — На какое-то время — да. Стали. Но теперь наоборот участились. И, похоже, она больше не может их контролировать. — Мерриль запустила пальцы в волосы и помассировала уставшую кожу. — Это мучает ее, — задумчиво продолжила она. — И, судя по ее состоянию, очень сильно пугает. А значит, нетрудно догадаться кого Источник показывает ей. — Соласа. — Именно. Фенрис поджал губы. Затем подошел к зеркалу и, глядя на собственное отражение, провел рукой по гладкой, свободной от клейм щеке: — Я часто думаю о нем, — тихо проговорил он. — О том, что он сделал со мной* , о том, во что он верил. И, вероятно, верит до сих пор. Я не дурак, я хорошо знаю, что он не добр и не благороден, в том понимании благородства, к которому привыкли мы. Солас расчетлив и непредсказуем, и, что еще страшнее, он неуловим. Мы не можем найти его больше года. Эллана не может найти его ни наяву, ни во сне. Она отправила Резерфорда в Империю с особой миссией, и теперь он мертв. Что Каллен должен был сделать? И возможно ли, что его задание так же связано с Соласом? — Возможно. И когда Каллен подобрался ближе, чем нужно… — Да, — кивнул эльф. — Или нет. Знаешь почему? Солас — Ужасный Волк. — И? — Волки петляют по лесу, запутывая собственные следы. И они никогда не полезут в дом охотника, бездумно подставляясь под стрелу, готовую вот-вот сорваться с тетивы. Мерриль хмыкнула. — Очень…меткая метафора, — прокомментировала она. — Но, едва ли она может служить доказательством чьей-то невиновности. Особенно его. — Я ничего не доказываю. Просто мне кажется, с точки зрения Соласа, Каллен не может представлять угрозу. Ему хватит сил, чтобы справится с армией храмовников, зачем ему бояться преследований одного? Тем более бывшего? Фенрис отошел от зеркала и, подойдя к постели, уселся рядом с Мерриль. Подумал немного и откинулся на спину, зарываясь в пушистые подушки. — Эльфы воссоединяются, — проговорил он, глядя в потолок. — Ферелден, Орлей, Тевинтер… Весь мир отказывается признавать это. Вейсхаупт лишь начало, пробный шаг, робкий и неуверенный. Но это шаг. Дальше будет только хуже. Скоро они начнут нападать на деревни, потом на города. Они будут писать кровью лозунги о бессмертии и возвращении величия, с упорством фанатиков принося жертвы богам, в которых по-прежнему верят. Солас не этого хотел. Не так, не такими методами. Однажды он уже был освободителем, и не стал бы сейчас действовать по-другому, подменяя правду об эванариусах … — эльф осекся. — Ты не жалеешь, что ты не с ними, а? Бывшая Первая из клана Сабре? Мерриль скривилась. — Нет. Я люблю свой народ даже после того, как он отверг меня. Но моя любовь — не слепота. Хоук очень давно научила меня видеть разницу между добром и злом. А сейчас я вижу ее даже слишком отчетливо. Эванариусы — лживые боги. Я не стану служить им, даже если это станет искуплением за мои грехи перед долийцами. — Солас бы тоже не стал служить им. — Может быть. — Мерриль поджала губы. — Но если эльфы собираются не по приказу Соласа, то по чьему приказу? Фенрис мрачно свел брови, протягивая руку в сторону эльфийки. — Я не знаю, — прошептал он. — Но точно знаю, что что-то приближается. Ближе и ближе. Это похоже на… Еще в те времена, когда я скрывался от Данариуса, по ночам я просыпался с этим ощущением. Тревога, что заставляет волосы на затылке встать дыбом. Когда я чувствовал ее в прошлом, то сразу же отправлялся в путь, потому что знал — останься я на месте и меня схватят. Сейчас я чувствую то же самое. Только на этот раз я не знаю, от чего я бегу. Не знаю… Мерриль покачала головой, крепко обхватывая ладонь Фенриса и прижимая ее к своему лицу. Ей очень хотелось успокоить его. Но впервые за долгое время, она не могла подобрать правильные слова.