Тихо и спокойно

Часы мерно тикают на стене, отсчитывая секунды — семь утра, а уже вся квартира на ногах. Ладно он — дальний перелёт всегда больно бьет по организму, а что не спится этой депрессивной парочке — непонятно. — Извини, если мы разбудили тебя, — Тянь ставит на стол перед Чэном тарелку с яичницей с беконом, и тот снова хмыкает: это он так отбивает вчерашнюю подачу про то, что даже яичницу пожарить раньше не мог? Да еще несколько таких дней, и им с братом придется снова съехаться, потому что Чэн уже не сможет пить горький кофе с сигаретой, вместо нормальной еды на завтрак, обед и ужин. Тянь ставит на стол еще две тарелки, три кружки с кофе — одну с молоком и сахаром, и садится напротив. — Цзянь И немного… громкий. Чэн не меняется в лице, отмахиваясь: — Все нормально, — после всего случившегося эта фраза звучит как-то странно, Чэн словно не понимает теперь ее настоящего смысла. Тяня, видимо, что-то тяготит, и он все равно продолжает: — Мы не встречаемся или типа того, просто иногда… Это немного напрягает, хотя Чэну в общем-то должно быть все равно — ему же все равно? — Я думаю ты сам в состоянии разобраться со своей личной жизнью. Они жуют в тишине, каждый задумавшись о своём, пока в кухню не врывается ураган по имени Цзянь И. — Сегодня на улице плюс четыре градуса, солнечно! — вещает он, как радио, с размаху плюхаясь на свободный стул. От него пахнет клубникой — такой сладкий запах, Чэн машинально втягивает его носом — он что, моется детским шампунем? — Прекрасная погода для прогулки в парке. Мы же пойдем гулять? — Он ковыряет яичницу вилкой, заглядывая Тяню в глаза. Тянь отпивает кофе, слегка трёт висок — кто бы сомневался, столько спать, Чэн не удивился бы, если бы у них обоих голова не проходила. — Я скоро уже пойду, нужно забрать кое-какие материалы для диплома. Светлые глаза оборачиваются на Чэна и он замирает, в десятый раз пережевывая кусок бекона, который теперь отказывается лезть в горло. — Мы же пойдем гулять? — повторяет Цзянь свой вопрос. Вечером они идут на концерт, и если придется еще и в парк идти, то это же, черт возьми, целый день с Цзянем — он вообще выдержит? Отпуск у Тяня превратился в какой-то летний лагерь — странные люди, которых неведомым рандомом собрали под одной крышей — окружают Чэна. Но Цзянь светится и смотрит щенячьими глазами и Чэну кажется, что, в общем-то, особых поводов отказывать нет. — Посмотрим, — отвечает уклончиво, но блондин понимает это как согласие, давит довольную улыбку, прячет в яичнице. Они завтракают, и Цзянь снова что-то вещает про свой сегодняшний сон, про то, как ему нравится плед, про кулинарные способности Тяня… Чэн переводит взгляд на брата и отмечает, что тот тоже слушает в пол уха, но как губка впитывает Цзяня, наполняет себя его энергией до краев, и Чэн наполняется тоже. Может это от того, что он слишком долго жил один, может от того, что Цзянь — не его брат, слишком полярно противоположный от семейства Хэ человек, и свет его не слепит, светит мягко, тепло. И это даже немного… Успокаивает.

*

— Тебя что, Тянь стриг? — внутренности дерёт током, а по позвоночнику сбегают мурашки, рассыпаясь на пояснице, когда прохладная рука зарывается в его волосы. Чэн перехватывает свой импульс вывернуть эту руку, впечатав ее хозяина лицом в пол. Медленно выдыхает, возвращая привычный холодный рассудок. — Не трогай меня, — отстраняется, уходя от неугодного касания, но Цзянь не очень дружит с головой — вспоминается, когда он сжимает руку в кулак, вцепляясь в тёмные волосы. Инстинкты все-таки берут верх и Чэн вздергивает руку, перехватывая кисть Цзяня у ее основания: сжимает несильно, но все равно слышит, как скрипят тонкие кости. — Ай, — пищит блондин. — Ты чего злой такой, я просто хотел предложить постричь тебя нормально. Чэн отпускает его руку, и Цзянь обиженно сопит, растирая уже наливающийся синяками след от его хватки. То, как быстро и ярко реагирует белая кожа на его действия — немного завораживает. — А ты умеешь? Блондин гордо вздёргивает голову: — А то! Сделаю из тебя красавчика, — тушуется, отводя глаза. — Хотя ты, в общем-то и так ничего. Чэн фыркает в ответ на такой смазанный, но комплимент. Чем черт не шутит: вряд ли он сможет сделать хуже, чем уже сделал Тянь. Он все-таки мочит голову, накидывая на плечи полотенце и так, с голым торсом проходит на привычное место — им впору уже свой салон здесь открывать. Цзянь задумчиво покусывает расческу, разглядывая его из-под полуопущенных светлых ресниц и это даже немного льстит, становится приятно, что он вышел именно так. Когда Цзянь располагается сзади, пропуская мокрые пряди сквозь пальцы, от них по телу струятся едва ощутимые волны тока. Чэн проглатывает непривычное ощущение, ловит одной рукой ножницы за острие. — Сделаешь хуже, я… — что принято говорить в приличном обществе? Воткну эти ножницы тебе в глаз? Отшлепаю тебя? Перед глазами встает картина перекинутого через колено худого тела с белой задницей и Чэн мысленно даёт себе леща: сказывается недосып, долгое отсутствие личной жизни и стоны И, которые запечатались в подкорку. — Если я сделаю хуже, можешь сам меня подстричь, — хихикает Цзянь, выравнивая голову и критично оглядывая старания Тяня. Вот оно как — так просто. Он проходится по волосам еще несколько раз и Чэн прикрывает глаза, отдаваясь этим ощущениям. Интересно, а массаж головы в сегодняшний пакет услуг входит? Надо бы найти кого-нибудь для разрядки: либидо, уснувшее от непрерывной работы на износ, с пол тычка вдруг взбодрилось в неожиданном отпуске. Ножницы тихо клацают, вводя в состояние некоторого ступора; гипнотические движения рук в волосах завораживают. Они прохладные, как всегда, легко порхают, перебирая пряди. Приятно. — Вроде бы всё, — звенит голос Цзяня, хотя кажется, что не прошло и минуты: время сегодня идёт не так, как обычно. Он легко тянет за волосы, сверяя длину и ерошит макушку, вытряхивая обрезанные волоски, снимает полотенце с плеч, легко скользя им по шее — это ощущение иголками впивается в кожу, сжимает горло удушливой хваткой. Цзянь выходит вперед, наклоняясь, уставляется своими бесконечно светлыми глазами на Чэна: еще чуть ближе — и он почувствует его дыхание. — Красавец! — одобряет свою работу, ерзая на месте. — Как тебе? Сходи посмотри. Чэн встает, отряхивая с себя остатки волос, направляется в ванную, бросая семенящему рядом блондину: — Ты же уверен в своем профессионализме. Цзянь надувает губы, снова смешно хмурит тонкие брови: — В своем профессионализме уверен, в твоём его принятии — не до конца. Тяню есть чему поучиться, — думает Чэн, разглядывая себя в зеркале. Сейчас, перестриженный, он понимает, насколько корявый был его вчерашний видок. Цзянь и правда постарался — ничего нигде не торчит, и очень похоже на то, что волосы одинаковой длины там, где надо. Сам парикмахер выглядывает из-за его плеча, ловя взгляд в зеркале — для этого ему даже нужно слегка приподняться на цыпочки. Он явно полная противоположность Тяня — всем своим видом выражает нетерпение в ожидании оценки собственного труда. — Нормально, — бросает Чэн, и тот расплывается в счастливой улыбке. Он подходит ближе, встает рядом, легонько пихая локтем в бок — рёбра жжёт огнём. — Да ладно тебе, Чэн, не будь таким букой, — улыбается, засасывая в омут своих искрящихся глаз — сложно поверить, что утром они были настолько пустыми и мертвыми. Может ему это приснилось? — Признайся, что ты в восторге от моих талантов. — Талантов? — Чэн прерывает зрительный контакт, поднимая с раковины футболку, натягивает ее на себя, скрывая разбуянившиеся мурашки и поднявшиеся дыбом волоски, — кроме этого есть еще? — Да у меня просто куууча талантов! — Цзянь округляет глаза, и Чэн ловит себя на том, что снова смотрит на него, пока выходит из ванной, — но не переживай, у тебя еще будет время познакомиться с ними! Он ужом проскальзывает мимо Чэна, принимаясь за уборку рассыпанных по полу черных волос. — Будет время? — Чэн заваливается на диван, вытягивая ноги, и включает телек просто для того, чтобы что-то сделать. — Ты так и собираешься здесь торчать? — Кто-то же должен тебя развлекать, пока Тянь мучается со своими экзаменами. — А с твоими экзаменами что? — новости биржи — подойдут. — Я уже всё сдал, остался только диплом в следующую пятницу. Так что смогу развлекать тебя всю-ю неделю, — тянет. — Сможем сходить в океанариум — здесь же находится один из самых крупных в мире! Ты просто обязан его увидеть! И еще в клуб можно, и в караоке — ты, кстати, умеешь петь? Пьяный Тянь вот поёт голосом томного медведя, интересно — это у вас семейное? И… О, боже! Катки, наверное, уже открылись! Можем и на каток сходить. И, наверное, нужно устроить тебе экскурсию по злачным местам Нью-Йорка, а еще… Чэн тут переживал, что один день с Цзянем не выдержит, а тот, оказывается, уже всю неделю распланировал. Как-то он себе по-другому отпуск представлял. Говорят, конечно, что лучший отдых — это смена занятия, но сменить тысячи бизнес-встреч на болтовню Цзяня и океанариум — так себе отдых. — У тебя что, друзей нет? — рука по инерции тянется к пульту, и он снова начинает клацать, чтобы Цзянь не зацепился за его заинтересованность — но тот все равно цепляется. — У меня просто куча друзей, но это же все ради тебя! — блондин трётся внизу дивана, ёрзает туда-сюда. Сесть что ли хочет? А чем ему вон то кресло не приглянулось? Чэн настойчиво игнорирует его, и он усаживается на пол посередине дивана, откидывает голову на подушки резким движением, и мягкие волосы рассыпаются, скользят по полоске оголенной кожи на животе из-под задравшейся футболки. Кажется вчера он погорячился, когда подумал, что провести время с Цзянем, за неимением другой компании — будет неплохой идеей. Дурацкая идея. Кажется, она ему еще аукнется.

*

Под веками пляшет яркое солнце, там тонкие светлые волосы и тонкое светлое тело. Там жаркий шепот в ухо и хриплые стоны, горячие руки и влажные губы. Сознание плещется где-то на границе, отказываясь выныривать на поверхность. Чужое тепло обволакивает, затягивает в себя. Чэн приоткрывает глаза: Цзянь сидит все там же, прижавшись щекой к его руке. Смотрит канал с мультиками без звука и так же беззвучно хихикает — не хочет будить? А жаться так тогда зачем? Мягкие волны тепла расползаются от кисти вверх: хочется отдернуть руку и оттолкнуть его, или вцепиться в волосы — так что Чэн просто отодвигается. Цзянь сразу поворачивается на движение, смотрит сосредоточенно и напряженно, через долю секунды зажмуриваясь в довольной улыбке. — Проснулся? Я приготовил поесть, пообедаем? Чэн тянет носом воздух — и правда, пахнет едой. Отвык он все-таки от трехразового домашнего питания со своей работой, а тут и правда как в лагере, если еще кефир на ночь дадут, вместо виски, то точно не отличить. — Угу, — голос со сна хрипит, и Цзянь на мгновение подвисает по пути на кухню: смертельно мимолётное, но такое заметное для цепкого взгляда Чэна. Клацает конфорками, звенит тарелками в навесном шкафу, вставая на цыпочки, и задравшаяся футболка оголяет выступающие позвонки и ямочки на пояснице. Да уж, ему бы точно не помешал секс, пока он не положил глаз на любовника брата. Эта мысль такая глупая и смешная: отец бы с ума сошел, если бы оба наследника оказались из голубой братии. Это и правда забавно, чего только долгое воздержание не творит с телом: хотя кожа у Цзяня такая тонкая и белая, расчерченная бледно-голубыми нитями вен, а глаза блестят звёздами, искусанные губы ярко-алые… А стоны всё еще стоят в ушах.