Тихо и спокойно

Шмоток у Тяня просто немеряно — и все серьезных, спокойных тонов. Чэну нравится, но его сегодняшний имидж-мейкер недоволен. Цзянь гневно раскидывает аккуратно сложенные стопки и ворчит себе под нос. Чэн представляет себе нервно дёргающуюся бровь брата, когда тот застанет этот бардак, и в груди теплеет: Тянь слишком привык к своему вакууму, его нужно трясти, выводить из устоявшегося апатичного равновесия — и Цзянь справляется с этим на ура, даже когда не планирует специально. Чэн рад, правда рад, что в жизни брата есть этот сумасбродный блондин — он светится и пульсирует, раз за разом заводит застывшее сердце Тяня яркими искрами собственного. И, наверное, только поэтому Чэн сейчас молча сидит в кресле в комнате Тяня, попивая послеобеденный виски, и разглядывая, как Цзянь переворачивает вверх дном его шкаф, чтобы найти «что-то, что может подойти», ведь «на рок-концерты не ходят в пиджаках и брюках», и «мы же не хотим, чтобы нас выгнали из клуба». Чэну откровенно все равно — он не на работе, не в кругу важных бандитов или потенциальных клиентов, здесь у них никаких дел нет — и его здесь никто не знает. Поэтому он — кажется впервые в сознательной жизни — может расслабиться, не затягивая на собственной шее удавку. Черт, да он в пижаме или в купальных трусах готов пойти — настолько плевать. Это забавно — словно запоздавший на пятнадцать лет бунтарский возраст — наверняка опять сказывается атмосфера летнего лагеря, в котором он ни разу не был. Виски теплом растекается по телу, Цзянь рядом искрит своей энергией, желудок сытый и довольный и на душе так… тихо и спокойно. Даже телефон всё ещё услужливо молчит и Чэн мысленно в тысячный раз благодарит Би за то, что тот старательно сдерживает всё своими силами. Би вообще подарок судьбы: прекрасно, когда рядом есть человек, на которого всегда можно положиться, кому можно доверить свою спину и свою жизнь. А это ведь самое главное? У Тяня есть такой человек? Отношения Тяня с Цзянем другие: скорее из разряда тех, где можно доверить свою душу. Чэн никогда не задумывался о таком — не было повода, но сейчас наблюдая за тем, как живёт — почти не существует — брат, это радует. Но натянутая над пропастью леска, по которой они ходят вместе — слишком тонка, раз за столько лет они не смогли закрыть раны в душах друг друга — только жмутся спина к спине, чтобы не задувало. Они не могут вылечить друг друга. — Как тебе? — Голос Цзяня дёргает в реальность, он выглядывает из-за дверцы шкафа, показывая тёмные джинсы и чёрную футболку с мелким лейблом на правой стороне груди. Это как-то… неожиданно. Чэн уже настроился, что ему выберут что-то радужно-кислотное. Цзянь словно сканером считывает с непроницаемого лица мысли, отвечает: — Все равно ты бы не надел то, что нравится мне, так что я выбирал на твой вкус, — он едва заметно улыбается одними уголками. Выбирал на его вкус, видя Чэна четвертый раз в своей жизни. Серьезно? Цзянь бросает вещи на кровать, выскальзывая из комнаты, хреначит со всей дурью дверью, кричит: — Пойду тоже переоденусь, — конечно же, у него здесь есть вещи — ничего необычного. Чэн встает с кресла, стягивая домашнюю футболку за ворот, сворачивает по швам, аккуратно складывая на спинке, переодевается, бросая на себя взгляд в зеркало. Цзянь прав — ему нравится. Джинсы как раз, а в плечах Тянь чуть меньше, так что футболка слегка обтягивает, выступая рельефом на груди и животе. Выглядит неплохо, в таком виде и на свиданку было бы не стыдно пойти. К чему вот это сейчас было? — Чэн уже привычно отмахивается от собственных мыслей. Ничего необычного.

*

Парк лысый, продуваемый всеми ветрами и ужасно холодный. — Зато посмотри, сколько здесь снега! Закатное солнце рассеивается осколками в счастливых глазах Цзяня, он ёжится, кутаясь в шарф поглубже, но, видимо, ему и правда здесь нравится. Под деревьями навален подтаявший снег, как будто и правда зима — на пустых, вычищенных до блеска улицах Нью-Йорка это почти не ощущается. Они бродят по парковым аллеям среди таких же сумасшедших, держащихся за ручки или жмущихся друг к другу, в надежде согреться, парочек. За Цзянем не заржавеет — и он тоже хватает Чэна под локоть, прижимается ближе. Даже через два слоя курток чувствуется, как его трясет. — Потому что не надо было идти как идиоту в майке, тебе что, двенадцать? — Бурчит себе под нос Чэн и прикусывает язык — он словно отчитывает маленького Тяня, опять забывшего надеть на улицу варежки. Что ж его так штормит из крайности в крайность? Это даже забавно — словно спектр застывших на работе эмоций расширился, трескаясь, пропуская в организм что-то давно забытое. Цзянь обиженно шмыгает носом: — Так ведь там будет жарко! — вяло защищается, уже основательно вибрируя. Чэн натягивает свободной рукой шапку ему на глаза и сворачивает к крытой кафешке: — Пошли, отогреем тебя. Тяню уже давно не нужна его забота, но неужели отдавать её было так необходимо самому Чэну? Цзянь пьет горячий чай с невообразимым количеством ложек сахара, и счастливо жмурит глаза. — Спасибо, — говорит. — За парк. И концерт. Я боялся, что ты откажешься. Слепая улыбка полосует по грудине — неприятно. Боялся он. Чэн отворачивается к окну, заполненному вечером до краёв. Насколько же тебе одиноко? Цзянь действительно искрит, только иногда кажется, что этих искр там быть не должно, что еще чуть-чуть — и коротнёт, вырубит свет, затянув в бесконечную темноту.

*

Чэн и забыл, что такое бодяжный алкоголь дешёвых баров: он туманит разум, расползаясь по телу расслабляющей волной этанола, размягчает суставы, поджигает кровь. Свет истерично мигает — слепит, бьет по глазам, кружит водоворотом нереальности, вносит свою лепту в общий рассинхрон. — П..м… Бли… — Цзянь что-то кричит, но из-за пульсирующих в ногах басов и офигительно громкого звука — ничего не слышно. Майка на пару размеров больше самого Цзяня — болтается свободно, не скрывает изящные ключицы, а в вырезах сбоку при поворотах слегка видны волны рёбер. Чэн подается ближе, чтобы расслышать, протягивает руку, замирая в паре миллиметров от этих самых рёбер. Наклоняется, утыкаясь взглядом в ямку на шее. — Что? Дыхание Цзяня совсем не такое, как его ладони — горячее, обжигающее. — Пойдём к сцене, — жарко в ухо, и вокруг взрываются мурашки, разбегаются по телу, прячутся внутри. — Сейчас начнут. Он хватает за руку, не слушая ответ, тянет за собой в толпу. Скользит мягкой кошкой, юркает между чужими потными телами, тащит Чэна за собой: вокруг все кружится и блестит, холодная ладонь держит крепко, и кажется, что он в карусели калейдоскопа: слишком ярко, слишком безумно вокруг. Какой-то бугай неприветливо отмахивается, выставляет предплечье, перекрывая Цзяню путь, и тот что-то отвечает ему — отсюда не слышно. Бугай заводится, хватая блондина за ворот майки, и тот лишь блестит улыбкой, когда Чэн вцепляется в сильную руку. — Проблемы? — Наверное, Чэна сейчас и не слышно, но у него никогда не было проблем с невербальной коммуникацией — бугай сразу тушуется, отступает на шаг назад, пропуская Цзяня, извинительно клонит голову. — Ты специально это сделал? — кричит, когда они уже почти у сцены: Цзянь упирается грудью в толстую решетку ограждения. Оборачивается слегка, топит в своих бесконечных, ловящих сверкающий вокруг свет софитов. Обхватывает рукой за шею, придвигая ближе: по телу расходится спазмом: еще чуть ближе, и Чэн забьёт на место и ситуацию, скрутит, спрессует, затащит в ближайший сортир и …. И… «И» не бывать. Чэн проглатывает разбуянившуюся похоть, подпитанную спиртозным алкоголем и близостью чьего-то — он убеждает себя в том, что неважно чьего, — тела. В зале жарко, но там, где прижимается Цзянь — в сто тысяч раз горячее, — словно пытают раскалённым металлом. — Да, — струёй лавы в ухо. Совсем не чисто и невинно. Она растекается по телу, смешивается с кровью и, кажется, отделить ее уже не выйдет.

*

Концерт громкий и непонятный: громоздкие тела вокруг скачут, задавая темп и Чэну тоже. Нужно ловить волну, не входить с ними в резонанс, чтобы остаться там, где он стоит. Руки крепко смыкаются вокруг склязского металла по обеим сторонам от Цзяня — он тоже скачет, периодические задевая — притираясь, — о Чэна собой. Концерт — посредственность. Все происходящее вокруг — посредственность. И даже не бесит чувак сзади, который при прыжках задевает Чэна сумкой. Весь он, всё его существо сосредоточенно на пахнущем клубникой теле впереди. Цзянь тощий, яркий и охрененный. Цзянь сладкий и искрящийся. И Чэну всё равно, если через секунду вырубится свет: кажется, что даже с закрытыми глазами он сможет разглядеть его. И сейчас он весь в этих редких касаниях, шелесте одежды об одежду — совсем не слышимом в общей канонаде звуков, мокрой капле, стекающей по блондинистому виску, расширившимся в темноте зрачкам и сбитом дыхании. — Круто же? — выдыхает в самые губы, и Чэна окончательно ведёт. Хорошо, что это просто сон, — думает Чэн. Иначе бы он не смог смотреть в глаза брату после такого. Хорошо, что это просто сон, — думает Чэн, выходя в бесконечно звёздную ночь. — Чэн, ты в порядке? — голос одновременно рядом и далеко. Холодная ладонь мягко ложится на лоб, — я принесу попить. — Он подрывается, но Чэн машинально перехватывает его за кисть, ловит взгляд, снова утопая в глазах. Это не просто не сон, это — реальность. Это уже нельзя игнорировать: на обратном пути, Чэн завалится в первый попавшийся бордель, потому что это, всё это — неправильно. Это — любовник брата. Это — наследник криминальной империи, которая не сегодня-завтра активируется, заявив на него свои права. Это — клубок искр, что обжигает кожу лёгкими касаниями, поверхностным дыханием, мимолётностью всего. — В порядке, — хорошо, что Чэн в совершенстве владеет своим лицом. Хотя про тело он до недавнего времени думал так же. Он отпускает руку Цзяня, запрокидывает голову, утыкаясь в звёздное небо. Оно яркое и кружащееся, сверкающее и искристое. Такое же. Но от него не плывёт крыша, не жмёт за рёбрами. Чэн не хочет его понюхать, облизать, почувствовать под пальцами. Сделать своим.