Тихо и спокойно

Цветное марево от фонарей и рекламы расплывается между теряющихся в небесах крыш высоток. Где он там звёзды увидел? — Ну же, Чэн, мы же не тридцатилетние старпёры, — тянет Цзянь, обхватывая за локоть двумя руками. — Погнали дальше тусить, тебе же полегчало! Чэну хочется сказать, что он уже давно тридцатилетний «старпёр», и что плохо ему было исключительно из-за трущегося об него полтора часа блондина, а бодяжный алкоголь лишь внёс свою небольшую лепту. На морозе мозг и тело остыли за несколько минут, вернув Чэна в привычное отстранённое состояние. — Я знаю тут потрясное место — там куча разного алкоголя, крутая музыка и целая куча классных цыпочек! — Отчего-то кажется, что Цзянь видит его насквозь и, словно бы специально подливает масла в огонь. Чэн поворачивает голову, сцепляясь с ним взглядами — но в глазах И кристальная чистота и наивность, лишь слегка запорошенная мутнотой выпитого алкоголя. — Тебе понра-авится! Цзянь буквально повисает на руке, тянет всем весом к мерцающей неоновым фиолетовым вывеске и, в общем-то, причин отказываться снова нет: еще рано, Тянь вернётся поздно и утром у него экзамен, так что, кроме как спать, дома делать нечего. Почему бы не согласиться на «потрясное место» и «классных цыпочек» — он ведь хотел как раз этого — даже не придется целенаправленно куда-то идти, когда можно подцепить одну в клубе и трахнуть прямо там, в туалете. Этот вечер так и должен был закончиться. Так и закончится.

*

Клуб такой же громкий, как и тот, в котором они были на концерте — но обстановка и атмосфера другие. Вместо тяжелого металла — размеренная попса; вместо слепящих софитов — слепящие огни; вместо скачущих потных тел — изгибающиеся. — Потанцуем? — орёт Цзянь прямо в ухо, тянет за руку в извивающуюся толпу. Чэн мягко выкручивает свою руку из хватки, кладёт её на голову И, зарываясь в мягкие, чуть влажные от пота волосы. — Я в бар. Спиной чувствует насупленный взгляд, но когда так — совсем не страшно. — Двойной виски и какой-нибудь сладкий коктейль полегче, — протягивает карточку бармену и тот, кивая, рассчитывает его. У Цзяня очень яркая энергетика — Чэн поглядывает за ним в пол оборота, смотря, как тот обрастает какими-то девахами, и не только. Отворачивается, забирая бокалы, направляется к столику с диванчиками в углу. Какие-то студенты мгновенно ретируются, завидев Чэна, оставляя место свободным. Музыка гремит, виски приятно скользит по пищеводу, смывая с его стенок бодяжное пиво — становится совсем хорошо. Цзянь беснуется в толпе — гнётся чуть ли не активнее девах, приковывает к себе внимание рассевшихся за столики зевак. Либо Чэну только кажется это — потому что сам он не может от него отлипнуть, раз за разом пытаясь отводить взгляд и раз за разом возвращаясь обратно. — Как тебе? — Блондин плюхается напротив, и в нос снова бьёт запах его сладкого шампуня, смешанный с лёгким запахом пота. Чэн перебарывает желание вдохнуть всей грудью, подкуривая сигарету и отгоняя чужой запах, выдыхает, катнув бокал с коктейлем в сторону Цзяня. — Нормально. Ты, я смотрю, уже завёл новых друзей. Цзянь облизывает губы, обхватывает трубочку, присасываясь к коктейлю, довольно жмурится, наклоняясь ближе — чтобы было слышно. — Ага, спрашивали про тебя. Немного побаиваются подойти после того, как ты распугал бедных пацанов, что здесь сидели. Наблюдал, значит. Чэн расслабленно откидывается на спинку диванчика, увеличивая расстояние между ними, покачивает в руке бокал с виски. Хмыкает: — Я не распугивал. Они просто уже уходили. — Да-да, — заливисто смеется Цзянь, — я им так и сказал. Он в пару глотков допивает коктейль и Чэн гипнотизирует в такт дёргающийся кадык под светлой кожей. Отставляет бокал в сторону, и из толпы сразу же материализуется официантка. — Повторите нам, — подмигивает девушке, и та мило улыбается в ответ, забирая пустую посуду. Оборачивается к Чэну, — сказать им, что ты не против познакомиться поближе? — Делай, что хочешь. Конечно он не против познакомиться с кем-нибудь поближе, правда стадию разговоров можно и пропустить.

*

За столом шумно и пьяно — официантки только и успевают подносить алкоголь, и в какой-то момент Чэн обращает внимание на то, что уже непонятно, кто платит за всех. Вот та шатенка, положившая наманикюренную руку на тонкое плечо Цзяня, или близняшки, прилипшие к нему со второй стороны? У Чэна тоже организовался свой фанклуб — щебечут о чем-то в ухо, но сконцентрироваться на этом не получается — он всё больше и больше залипает на расслабленную улыбку Цзяня, на то, как он проливает на себя сладкое пойло, глупо хихикая, на его расфокусированные блестящие глаза. Цзянь тоже замечает его приклеенный взгляд — проводит пальцем по груди над вырезом майки, собирая розовое месиво, высунув язык старательно облизывает палец, стреляя глазами, и Чэн сжимает зубы, отворачиваясь, пытается прислушаться к разговорам вокруг, но ничего не выходит. Он все меньше понимает этого парня. — Цзянь-Цзянь, ты куда? — В дамскую, ик, комнату, — Цзяня конкретно ведёт, когда он встаёт из-за стола. Девушки вокруг одобрительно хихикают, выпуская его — та, что платила последние пару кругов, скользит острыми ногтями по его предплечью, оставляя на нём розовые следы. Чэн залипает в них, задумываясь. А Цзянь и с девушками тоже? Почему-то, хоть это и должно представляться естественным — Чэну больше по душе выгибающееся тело блондина под другим. Под чьим — представлять совершенно не хочется, но Цзянь услужливо подкидывает варианты: через несколько минут возвращаясь, останавливается у чужого столика, и крепкий русый парень в толстовке студенческой сборной по футболу вальяжно цапает его за талию, усаживая к себе на колени. Из груди поднимается пассивное бешенство — в очередной раз за вечер разгоняет кровь, топит алкоголь в адреналине, трезвит. Чэн каменеет, между делом осознавая, что это не его дело — Цзянь не сопротивляется, позволяет обхватить двумя руками, выгибается под скользящей под майку рукой. Девушки, хоть и будучи почти все смертельно пьяными — мгновенно чувствуют разрастающуюся вокруг тёмную ауру и дружно ретируются, оставляя Чэна в одиночестве с горой пустых и полупустых бокалов. Это не моё дело, — думает Чэн, не в силах оторваться от разворачивающейся сцены. Парни вокруг футболиста дружно ржут. Тот, что справа, протягивает руку, цепляя Цзяня за тощую задницу и он вздрагивает, подставляя шею мокрому языку. Вот ты, значит, какой, Цзянь И. Пустой настолько, что всё равно, кем заполнять эту пустоту, пусть даже временно. Цзянь откидывает голову назад, чуть поворачивая, и встречается взглядом с Чэном. Намеренно — теперь это понятно. Всё, что делал Цзянь сегодня — было намеренно. Он совсем не чистый и невинный — он погряз в трясине, в которую целенаправленно хочет затянуть и Чэна. Пустоты в Цзяне намного больше, чем огня, и ею он тоже хочет делиться, потому что она буквально разрывает его на части. Слишком слабо, Цзянь. Эта добыча тебе не по зубам. Чэн встаёт, чтобы уйти, но через несколько секунд чувствует в своей ладони тонкие кости чужого запястья. Вздёргивает Цзяня вверх, срывая с коленей футболиста под неодобрительный гундёж. — Тебе чего надо, придурок, — футболист не выглядел тупым настолько, так что Чэн пропускает прямой удар в лицо — скулу обжигает, и он отпускает руку И, чтобы на добрую минуту погрузиться в восстановление справедливости. Но пар не выходит, его словно становится еще больше — он клубится внутри, обжигает, того и гляди разорвёт самого Чэна на части.

*

Они молча выходят из бара — только сжатая кисть поскрипывает в тишине — Цзянь кривится, но даже рта не открывает, хотя чувствуется, что ему есть, что сказать. Прикусил язык, чтобы не схлопотать самому — додёргался пантеру за усы, теперь выжидает, пока она немного остынет, чтобы не оказаться в том же состоянии, что его недавние ухажёры. Молча едут в такси — водитель настороженно косится в зеркало заднего вида, ощущая ауру, но тоже благоразумно молчит. Молча возвращаются домой — Чэн скидывает обувь резким движением, отпуская руку Цзяня только сейчас. Направляется прямиком к бару, наливая себе бокал чуть ли не до краев, присасывается к нему, как к живительному источнику, наконец, чуть успокаиваясь, и опадает на диван в столовой-гостиной. Мозгов Цзяня все-таки хватает не надолго — мягко скользит следом, останавливается напротив, потирая синюшное запястье, сверлит насмешливым взглядом. — Чего? — рычит Чэн, но уже не так злобно — сам чувствует, как несколько глотков виски успокаивают, чего не мог сделать даже минутный мордобой. Цзянь расплывается в улыбке — волосы на загривке встают дыбом — точно сейчас сделает какую-нибудь хрень. Отвечает ожиданиям, перешагивая через ноги Чэна, усаживается сверху, закидывая руки на шею, жмётся ближе, в ухо мурчит скользким: — Обломал мне приятный вечер, не хочешь взять за это ответственность? Сладкий запах окончательно бьет в мозг, тонкие руки держат крепко, не позволяя отстраниться, хотя тело этого совсем не хочет. Цзянь слегка склоняет голову, проводя носом по саднящей скуле от уха, легонько прикусывает кожу на подбородке, распаляя. Пододвигается еще, сжимая бёдра, притирается о Чэна своим возбуждением — тело отзывается сиюсекундно. Чэн чувствует своим членом его, и это в сотни раз лучше, чем в тех спрятанных мыслях — вспышками искр расходится по телу приятным током. — Что скажешь? — горячий язык скользит по шее, и Чэн уже весь во власти Цзяня — в его ощущении и запахе, как в коконе. — Нет. Цзянь зависает на мгновение, отстраняется, удивлённо хлопая глазами — чувствует возбуждение, и словно совсем не помнит, что тело — это не всё. Мычит что-то нечленораздельное и снова тянется ближе — Чэн перехватывает его за волосы, оставляя в вертикальном положении. — Хочешь, чтобы я вызвал копов и обвинил тебя в домогательстве? — Голос хрипит, в ширинке болезненно пульсирует. — А что ты собираешься делать с этим? — Цзянь выворачивается, рукой хватая за промежность, крепко сжимает через жесткую ткань джинсов, вырывая изо рта Чэна болезненный голодный выдох. — Не думаю, что это твоё дело. Убирайся в свою комнату, пока… — Пока что? — перебивает, звонко смеясь, выворачивает руку, проникая под ремень. Звонкая пощёчина эхом отскакивает от стен, обрывая все иные звуки. — Тебе вообще всё равно с кем? Цзянь склоняет голову — волосы скрывают глаза, но наливающийся красным след виден также ярко. Руки плетями висят вдоль тела, а сам подобранный, скрученный в тугую спираль. Чэн снова поднимает руку, кладёт туда, где минуту назад держал крепко, гладит легонько, склоняя голову Цзяня к своему плечу. — Я возьму на себя ответственность, если ты сделаешь то же самое. Слёзы у Цзяня горячие. Скользят по шее Чэна, оставляя за собой борозды ожогов. Тонкие плечи еле заметно подрагивают в такт приглушённым всхлипам. Чэн гладит по светлым волосам, другой рукой прижимая за талию. Таким Цзянь нравится ему больше — настоящим. Желание окончательно оформляется в голове: Чэну хочется не какого угодно тела, но тело Цзяня его не устраивает тоже. Он хочет его целиком — вместе с разумом и душой. Хочет зарастить зияющие дыры внутри, которые сам Цзянь так ревностно оберегает. Позволишь ли ты, или так и будешь лелеять давно остывший пепел? Цзянь расслабленно растёкся в руках, сопит в шею. Чэн поднимает голову, оборачиваясь на шорох — и сталкивается взглядами с Тянем. У Тяня потемневшие глаза и ярко проступающие желваки под кожей — и это совсем не ревность, это затапливающий страх и забота: он словно мама-кошка ощерился на того, кто посмел протянуть руки к её беззащитному котёнку. Он делает дёрганый шаг вперёд, но Чэн лишь качает головой, успокаивающе поднимая руку. — Я сам, — не отрывает взгляд. — Все нормально. Его «все нормально» — не такое, как их. И Тянь верит — сдувается, напоследок предостерегающе сдвигая брови. Разворачивается и уходит так же молча — оставляя Цзяня брату. Давая тому возможность идти дальше. Оставаясь на тонкой леске одному.