Тихо и спокойно

— Погодите, я, кажется, забыл паспорт. — Он в нагрудном кармане твоей куртки. — Билеты… — У меня. — Вы уверены, что всё собрали? Может проверите еще раз? Или давайте хотя бы посидим на дорожку? Голос Цзяня дрожит — он как может оттягивает «радостный» момент отъезда в аэропорт. И Тянь его прекрасно понимает — уже третий день, после покупки билетов, в горле стоит удушливым комком предчувствие. Цзянь, конечно, уже договорился со своим ненаглядным Чжанем о том, что тот встретит его в аэропорту. Конечно организовал заочно тусню «старых друзей». Конечно позвал туда Шаня. Его — не его — Шаня. В груди остро скребёт — даже в глазах темнеет, и Тянь неосознанно хватается за дверной косяк, сжимая пальцы до хруста в суставах. Он увидит Шаня спустя столько лет: что с ним сейчас? Помнит ли он еще о «них»? Помнит ли о «доставучем педике» или память услужливо затёрла всё неважное, и Тянь для него теперь просто «доставучий»? Что произошло за эти годы? Может Шань уже давно счастливо женат, оброс детишками и прочими атрибутами счастливой гетеросексуальной жизни. Или кто-то вроде Тяня купился на его пылающие глаза и щеристую улыбку — и смог, наконец, растопить колючее сердце? Тяню не нравится ни тот, ни другой вариант. Тянь пытается отгонять от себя все подобные мысли, но рядом буквально вибрирует Цзянь — его аура настолько привычна — что не удается ее игнорировать, она глушит, затягивая в своё поле и тоже разрастаясь паникой внутри. Хотя, пожалуй, сейчас ее ощущают все. — Как думаешь, Си-си еще помнит обо мне? — Цзянь усаживается на обувную полочку, истерично дергая шнурки, запутывая их в тугой узел. — Мы не так много переписывались после школы. Может он уже и забыл меня? Может я зря попросил его встретить нас? Может надо было… Дверь сзади хлопает, и мимо проплывает Чэн, попутно крепко сжимая плечо Тяня — становится чуть спокойнее. Зарывается ладонью в светлые вихры, поднимая за волосы на уровень со своим лицом. — Хорош истерить, — глаза Цзяня мечутся по его лицу в поисках какого-то ответа. — Вряд ли твой бровастый смог бы забыть такого доставучего «друга». Цзянь выдыхает, мгновенно расслабляясь, и Тянь расслабляется тоже — плечо приятно пульсирует успокаивающим теплом от уверенности брата. Тянь видит, как он смотрит на Цзяня — жарко, жадно, собственнически. С того молчаливого согласия у него с Цзянем ничего не было, но судя по всему, и их отношения не сильно продвинулись — хотя кто Тянь такой, чтобы быть в силах это оценивать? Все его отношения в отвергающем его Рыжем, в обжиманиях с похожими на него незнакомцами в гей-барах, в близости с Цзянем, которая, казалось, только взращивала пустоту внутри них все эти пять лет. Тяню хочется, чтобы на него смотрели также — не те мимолётные люди, что приходят и уходят, а кто-то, кто знает его изнанку, видит его душу, которую он так привык прятать за улыбкой: ранее — дерзкой и надменной, сейчас — хочется надеяться, более серьезной. Тяжёлая рука опускается сверху на макушку, ерошит волосы — и Тянь чувствует себя потерянным котёнком. Ему не хочется больше всех этих пустых надежд, не хочется встреч, не хочется видеть Шаня спустя столько лет, чтобы снова раздирать всё еще кровоточащее, едва сросшееся корявым уродливым шрамом сердце. Он вздёргивает глаза на брата, словно ожидая, что тот влезет за новоиспеченного любовничка и скажет что-то вроде «нехер вам туда ехать» или еще что подобное. Но Чэн лишь молча изгибает губы в улыбке — тёплой, но сейчас отчего-то — немного страшной. — Пойдёмте. Тянь выходит в прохладный коридор, чувствует, как следом выходит, утыкаясь в его плечо, Цзянь — он трясётся пуще прежнего — глаза на мокром месте: того и гляди сейчас разревётся. За спиной громко щёлкает замком дверь. Тянь пытается вдохнуть, но не может.

*

— Я заберу вас завтра… Послезавтра из бара, — в зеркало заднего вида видно, как Чэн сжимает пальцы в волосах Цзяня. Это странно, неестественно. Тянь бы никогда не позволил тому, кто для него важен, ступить на дорожку сумбурного и хаотичного прошлого. А Чэн словно делает это запросто — и немного пугает, что Тянь зря ему доверил то, что было для него дорогим на протяжении последних пяти лет. Кошмар самого Тяня откладывается до послезавтра — слишком много семейных дел, слишком мало поводов увидеться. А вот Цзяня он ждёт уже завтра вечером — с момента прилёта до тусни в баре они с Чженси будут только вдвоём. Тяню хочется развернуться и поехать обратно, или хотя бы в сотый раз позвать Цзяня с собой — но тот слишком уверен в том, что втемяшилось в его голову. Хочется держать его за руку — привычно чувствовать его тепло, но в руке Цзяня уже рука его брата — с этим спорить не имеет смысла — он может — и хочет — дать ему гораздо больше, чем сам Тянь. — Все будет в порядке, — Цзянь отстёгивает ремень безопасности и привычно тянется к губам Чэна — Тянь видел это тыся… десятки раз за то время, как «отдал» Цзяня брату. Чэн привычно отстраняется, и Тянь подавляет в себе желание впечатать голову брата в спинку кресла или в боковое стекло. Но спустя долю секунды тот зарывается пятернёй в светлые волосы и засасывает его так, что… Даже водитель задерживает дыхание от этой приторной сладости, что пропитывает всю машину, стоит Цзяню, пылая щеками, выкатиться из неё. — Ты в порядке? — Тяню хочется коснуться его, вцепиться пальцами так, чтобы не упасть. На этой натянутой над пропастью леске одному ему — непривычно. Может быть даже немного — совсем чуть-чуть — страшно. Но возможности повернуть назад нет — впереди только самолет и Китай. Словно и не было всех этих лет, словно только вчера он нажирался на набережной, и Чэн застал его всего в слезах. Словно вчера Шань отверг его. Ну, может быть, страшно не чуть-чуть.

*

Лететь часов четырнадцать, а по календарю они переносятся больше, чем на сутки. По внутренним часам Тяня проходит пять лет — всё то время, что он не был дома. Всё то время, что он не видел Шаня. Жил сегодняшним днём, дышал газами и проспиртованным, воняющим дорогими одеколонами воздухом «светского общества». Тянь приоткрывает глаза — их режет — полноценно уснуть из-за вакханалии в голове так и не получается, но мозг старательно требует своё. Он уже давным-давно — сколько себя помнит, полноценно не высыпался, и уже даже привык к режиму наизнос, но разряженный воздух делает это невыносимым — сознание то и дело отключается, проваливаясь в пустоту, но тело тут же дёргает спазмами, когда мозг пугается, в порядке ли оно. Иллюминатор прикрыт пластиковой шторкой — Цзянь, на первые полтора часа полёта отключившийся от своей депрессии, с визгами наблюдая за взлётом и простирающимися внизу квадратами высоток, резко сменившимися на искристый, тонущий в закате ярко-синий океан, наконец, задремал. Устроился уютно на плече сидящего рядом Чэна, сейчас монотонного ковыряющегося в ноутбуке, просматривая предусмотрительно скачанную почту за время его отсутствия. Чэн выглядит таким же, как раньше — серьёзным и собранным, но Тянь видит, как чуть облегчились извечные синяки под его глазами, как он улыбается уголками губ, чуть склоняя голову вбок к светлым волосам, вдыхая чуть глубже, чем необходимо. Что бы ни произошло в Китае в следующие несколько дней, Тянь уверен, что Цзянь будет в порядке, ведь реабилитацией его души занялся тот, кому он доверяет больше, чем себе. С Тянем тоже все будет в порядке — он и в прошлом владел собой в относительном совершенстве, а сейчас — повзрослев — стал совсем неприступной для ненужных человеческих эмоций скалой. В недостатке кислорода улеглась нервозность и сам прилёт в Китай теперь кажется не таким уж и знаковым — важным — событием. В конце концов, они не общались с Шанем пять лет — и сейчас ничего из того, что было давным давно, не имеет смысла, кроме основного факта — Шань его отверг. Они старые однокашники — не более. Они старые однокашники — не менее. Всё, что произойдёт послезавтра — будет строиться и расти исключительно из этого фундамента, из этих корней. Выпить пивка, посмотреть на то, как изменился за эти годы Шань. Выпить пивка, впитать того, кем Шань стал. Поболтать об учебе и работе, может о его подружке или семье, раствориться в том, кем он стал. Дышать, наполняясь им еще на пять-десять-двадцать лет вперёд. Маринуясь в нём, как в последний раз. В прошлую их встречу Тянь делал то же самое, но хватило лишь на пару мгновений — стоило Шаню исчезнуть из его жизни, и Тянь перестал чувствовать его запах, его присутствие, перестал чувствовать его самого. Может в этот раз хватит на чуть подольше. Может в этот раз вообще все сложится по-другому. Может в этот раз… Шевеление слева заставляет приоткрыть глаза снова. Тянь натыкается на прямой — сосредоточенный и спокойный взгляд брата. Это — то, что надо. Это — настоящее. То, что действительно существует. В этом настоящем — брат помог Тяню, избавив от семейной ответственности. В этом настоящем — Тянь обязан ему по гроб жизни, своей свободой, своей чистой душой, которую не пришлось окунать в кровь и мрак мафиозных обязательств. В этом настоящем Тянь — тот, кто больше не причинит ему проблем. Переймёт все простые дела в ближайшие месяцы, втянется в бизнес, став незаменимым помощником — положит все силы на это. Всё остальное — неважно. То, что было пять лет назад — неважно. Шань — неважен. Но где-то глубоко внутри всё ещё любим.

*

Китай встречает нетипичным снегопадом, небом во вспышках, и промозглым холодом. Китай встречает получасом на таможенном контроле и остановившимся сердцем. Китай встречает знакомыми нахмуренными бровями Чжаня и рыжим солнцем волос, что останавливает сердце. Шань тут, здесь, прямо сейчас, но в то же время нет. У него лишь слегка насупленные брови - настолько слегка, что даже морщина между них почти не заметна. Шань не ненавидит его, не шипит при встрече - сдержано кивает Тяню, позволяет Цзяню облабызать себя, едва улыбаясь уголками губ. Это не тот Шань, что оставался здесь давным-давно. И даже с первого взгляда видно, что Шань - полон, что его душа занята, забита, оприходована кем-то другим. Сзади Чжаня и Шаня крутятся на ленте сумки, Цзянь радостно пищит, что-то рассказывая про полет. А Тянь все еще не может сделать вдох. И, кажется, что лучше бы этот вдох и не делать.