Тихо и спокойно

Студия огромная, тихая и пустая. Кажется, такая же, как была давным-давно. Сумка опадает на пол с грохотом, рикошетящим от пустых стен — Тянь уже совсем отвык от такой пустоты. Да и как-то не особо хочется снова к ней привыкать. Пахнет чистящим средством и свежестью — домработница постаралась на славу: всё блестит и сверкает, на кухне даже приоткрыто окно, пропуская морозный воздух с улицы, а от плиты чуть пахнет мясом. На кухонном столе ваза с фруктами. Тянь дёргает дверцу холодильника — недавно приготовленная еда аккуратно расфасована по полупрозрачным контейнерам, свежие овощи, вода, даже немного пива. Тянь хватает бутылку последнего, проходя в комнату, падает на диван, поворачивая голову в сторону ночного светящегося города. Город далеко — слепит огнями, морозит сеткой ледяных узоров по стеклу. Словно и не было этих пяти лет. Словно Тяню снова семнадцать. Словно он всё еще чувствует шанс — возможность — быть вместе с Шанем. Трель мобильника бьёт по недоспанному мозгу — Тянь дёргается, проливая на себя из почти полной бутылки: отставляет её на столик у дивана, снимая трубку. — Чего? — Чо там застрял??? — Цзянь в трубке пышет позитивом и энтузиазмом. — Подкатывай в бар, мы решили — зачем откладывать пьянку, если можно затусить и сегодня, и завтра??? — Тянь слишком хорошо выучил блондина, чтобы не верить тому, что он пытается показать. Он не зовёт его — умоляет — приехать. Тяню хочется думать, что это ради друга, а совсем не ради того, чтобы увидеть Шаня еще раз — и в этот раз другим. Каким угодно — но другим. Разбитым, пустым, потерянным. Не таким, каким он видел его в аэропорту. Заполненным до краёв.

*

На какую-то долю секунды — или минуту, десять минут? — Тяню кажется, что он не может двигаться. Застыл на подходе к барной стойке и ни вдохнуть — ни выдохнуть. Наваждение проходит, когда жёлтые глаза моргают — на удивление не третьим веком. Чжань машет откуда-то с углового стола у окна, и вся компания направляется туда: перед глазами спина Шаня, его горящие огнём вихры и… прожигающий огнём взгляд в спину. Ни вдохнуть — ни выдохнуть.

*

— Серьёзно? — Цзянь удивлён — но голос уже слегка надламливается. — Да, Гуань Шань тогда с ними в итоге договорился, — Чженси расплывается в слегка пьяной улыбке. Хорошо, боже, просто великолепно, что Цзянь в этом плане тупой. Тяню хочется молиться всем несуществующим богам для того, чтобы блондин не понял то, что понял он сам. Не увидел этой небрежно-нелепо и осторожно закинутой за плечо руки. Этой открытости, этой искренности. Этого невесомого наклона вбок — что ощущается, как нырок в пропасть: Шань бросается куда-то, доверяя свою поддержку Чжаню. Это нереально, невозможно. Это правда. Любовь всей жизни Тяня и Цзяня сошлись, слились вместе во что-то единое. Нет, неважно, спят ли они, или уже завели себе вьетнамского ребёнка — одного на двоих. Тянь набирает смс под столом, Тяню хочется закрыть глаза и поверить в то, что все происходящее — лишь больной всплеск его нездорового сознания. Тяню хочется думать, что он в той самой одинокой студии, в которой не хотел быть. Это всё равно лучше чем то, что происходит на самом деле. А на самом ли деле? На самом, потому что Цзянь, не ладящий с тактичностью, спрашивает прямо в лоб: — Вы чо, встречаетесь? Рыжий зависает, закашливается, давясь пивом, а Чжань убирает руку со спинки дивана, тушуясь, однако честно и прямо смотрит Цзяню в глаза и отвечает: — Да. И это и правда на самом деле.

*

Из хорошего — Чэн — «я занят до завтрашнего вечера» — приезжает через пятнадцать минут. Из хорошего — Чэн цепляет за локоть фиктивно трезвого блонина, и выталкивает за двери бара. Из хорошего — Тянь не ревёт, как в детстве, когда рука брата ложится на макушку. — Поехали с нами. Он качает головой, — неважно. Всё теперь неважно — Цзянь в безопасности, в надёжных руках, Шаню и Чжаню они сказались уставшими после перелёта, чтобы закруглить пьянку, так что можно позволить себе погрязнуть в пучинах отчаяния без ненужных свидетелей. Тянь возвращается в бар — за столиком, за которым они сидели пять минут назад — пусто. Официантка как раз убирает салфетку, которой Шань промакивал губы после слегка пролитого пива. Неизвестная официантка промакивает салфеткой сегодняшний день. То, что Тяню позволили увидеть. То, что позволили ему почувствовать. — Пиво, — за барной стойкой удобно — крутящийся стул позволяет смотреть в прошлое — недавнее прошлое. Перед глазами возникает стакан и Тянь привычно делает большой глоток, но горло обжигает огнём так, что даже слёзы брызгают. Он вскидывает голову, сталкиваясь с жёлтыми глазами. — Думаю, это сейчас подойдет тебе больше. Тянь закидывает голову и смеётся, но всё ещё ощущает — шеей, ключицами, грудью — жгущий взгляд. — Как тебе любовничек твоего ненаглядного Рыжего? — пальцы бессильно хватают воздух там, где только что была шея Змея. Алкоголь даёт о себе знать — сейчас желтоглазый выродок бесит Тяня больше, чем расстраивает сама ситуация: или он еще не осознал её как следует. Он опускается обратно на стул, в один глоток вливая в себя содержимое бокала — тут же материализуется следующий. — Шэ Ли, можешь подойти? Змей бросает прищуренный взгляд на Тяня, удаляясь к девушке за кассой — становится совсем пусто. На стене пульсирует басами колонка, сзади монотонно болтают упитые вхламину посетители. Время тянется киселём, а виски наоборот испаряется на глазах. Тянь гипнотизирует бокал — взять бутылку и пойти на набережную? Где-то здесь вроде недалеко было, отчего не пострадать, раз такая прекрасная возможность выдалась. Подумать только: Шань и… — …бровастик, — заканчивают мысль за него. — Я давно подозревал — они частенько сюда заходят, такие оба светящиеся и воркующие, как две гусыни в пубертатном периоде. Вот серьезно — видел бы ты их — вряд ли бы смог столько выпить. Тебя бы радугой рвало в нашей чудесной уборной. Там, кстати, в зеркале телек, заценил уже? Многопоточность отключается в сильно нетрезвом режиме, так что болтовня блондина мешает Тяню зависать внутри своей головы. — Ты надоел, Змей, — язык ворочается уже не сильно свободно, но подливаемый вовремя виски тушит вспышки агрессии. Змей всё не уходит, стоит напротив, протирая и так кристально чистые бокалы, как в американских фильмах, рассказывает — хотя его никто не спрашивает — про тот самый телек в сортире, про Шаня, про новую систему видеонаблюдения, про Шаня, про официантку и её бывшего-сталкера, про то, сколько платят чувакам, что меняют противопожарку, про Шаня, про Шаня, про Шаня. Тянь словно проживает параллельно с настоящим моментом предыдущие пять лет заново. Вот в тот вечер после окончания старшей школы они тоже были тут — первый раз вместе — и потом заходили еще много-много раз. А вот встречаться, судя по всему, стали совсем недавно. Тянь кладёт голову на барную стойку, прижимаясь к ней щекой. Бар не кружится — медленно растекается, размазывается, сверкая ярче, чем раньше. — Походу тебе хватит, — фыркает Змей откуда-то сверху. — Вызвать такси? — Прогуляюсь. Рассчитай меня. — Тянь шарит по карманам в поисках карточки, которую через несколько секунд кладут на стойку у его носа вместе с чеком. — Уже. Спасибо за чаевые. Зная Змея как-то даже не хочется спрашивать, когда он успел вытащить карточку или сколько чаевых себе отстегнул за столько информации. К горлу подступает тошнота и Тянь рывком соскальзывает со стула, ловя в спину: — По коридору справа третья дверь.

*

После прочищения желудка становится полегче, хотя обстановка вокруг старательно плывет, даже когда Тянь умывается ледяной водой до тех пор, пока руки не начинают неметь. Пожалуй, гулять в таком состоянии не самая лучшая идея. В коридоре темно, в кружащем дереве и зелёной обивке ярким пятном выделяются белобрысая грива Змея. — Свали, — Тянь прёт танком, намеренно пихая Шэ Ли плечом, но не успевает сделать и шага, как тот поднимает ногу, упираясь в противоположную стену, преграждает путь. — Такси твоё подъехало, пьянь. — Спасибо, я не просил такси, — он почему-то заводится на ровном месте: может от того, что сейчас в таком нелицеприятном виде — можно сказать вывалил всё, что бережно оберегалось столько лет, в когтистые лапы Змея — и это неприятно. — Пропусти. — Как хочешь, а я его уже оплатил, — в смуглой руке мелькает карточка, которую Тянь теперь уже сам забыл на барной стойке. — Думал пошопиться, раз уж ты так долго обнимался с белым другом. Тянь скрипит зубами, выхватывая карточку, трясёт ею у носа Шэ Ли, ощущая себя каким-то раздетым, уязвлённым под насмешливым взглядом жёлтых глаз, разглядывающих сейчас его внутренности вот так запросто. — Змей, я тебя предупреждаю, если сейчас не уберёшься с дороги… А Змей ржёт, гадёныш. — Какие мы злыыые. Понятно, что твой Рыжий нашёл себе кого-то поспокой… На этот раз сзади Змея нет пространства для манёвров, так что пальцы свободной руки легко смыкаются на тонкой шее — она слишком горячая для еще не отогревшихся пальцев. Его насмешки, эта снисходительная ухмылка, которая даже сейчас не сходит с его губ — всё это жутко бесит. Змей дёргается навстречу, чуть сам себя не придушив, и сжимает зубы на ребре ладони, которой Тянь так неосмотрительно тряс у его лица. От острых клыков по руке вверх расползается вспышками боль. — Твою мать, чокнутый ублюдок, — Тянь сжимает хватку на шее сильнее, и Змей тоже еще сильнее сжимает зубы, прокусывая кожу: по кисти струится чёрными в темноте коридора ручейками кровь, затекая в рукав прежде белоснежной рубашки. Глаза Змея хищно сверкают, словно хватка на шее вообще не причиняет ему дискомфорта, хотя чувствуются бешено пульсирующие под ладонью вены. Ногу он всё-таки опускает через несколько мгновений, и Тянь отпускает шею, предлагая перемирие. Шэ Ли неохотно разжимает зубы — они с неприятным чавкающим звуком выходят из ладони Тяня, сопровождая новой вспышкой боли. — Ты точно больной.

*

В студии прохладно — самое то для разгоряченного спиртным тела. Хочется снова спокойно переварить полученную информацию, но мысли раз за разом соскальзывают, реагируя на пульсирующую боль в кисти. Тянь осторожно перекладывает перевязанную руку на одеяло. Может надо было съездить в больницу и сделать какой-нибудь укол от бешенства или чего там еще можно подхватить от Змея? Или его яд смертелен, и теперь Тянь просто уснёт и не проснётся. Или впадёт в кому на десять лет, так и продолжая раз за разом видеть горящие жёлтые глаза и язык, медленно слизывающий его, Тяня, кровь с тонких губ.