Тихо и спокойно

Одно дело сорваться посреди серьезной встречи «по личным обстоятельствам», другое — закончить её на телефоне, когда рядом буквально разверзается черная дыра, которая хочет поглотить и тебя, и твою машину, и весь мир вокруг. — Чэн, лично я думаю мы должны согласиться на условия мистера Цинь, — настойчиво заверяет Би. Би служил связным во всех этих перипетиях все полторы недели, что его не было, но именно сейчас он должен — обязан был — быть там, но вместо этого развлекается участием в околошкольных (как хочется всё это представлять) интригах. У Чэна слишком много работы, слишком много обязанностей и обязательств — он привык к этому. То мимолётное время свободы, что было в школе, — испарилось в дымке далёкого прошлого, его уже не вернуть, не вспомнить. И то мимолётное время свободы, что было в первом за тысячу лет отпуске у брата: время, проведенное с Цзянем; обещания, прошепченные в пустоту слишком пьяного сознания… Всё это — ничто. Чэн слишком привык к своему образу жизни — он единственно верный и настоящий. Осознавая своё участие в этих политических игрищах, в интригах, в спорах о бизнесе — Чэн просто осознает себя. Чувствует себя настоящим. Но почему-то именно сейчас это всё снова кажется пустым. Настоящий — Цзянь, что сидит рядом на пассажирском сидении. Настоящие — слёзы, что грёбанным водопадом льются из потухших глаз, которые смотрят в пустоту за окном. На улице пурга, но Чэн уверен, что Цзянь даже не пытается что-то разглядеть, он смотрит не наружу, а внутрь себя: тычет пальцем в уродливо сросшиеся шрамы, пассивно ковыряет ногтями, уже и не надеясь на то, что гной, вытекающий из-под них, прекратится. — Би, ты слишком много болтаешь, — голос дерёт глотку, словно вырезает себе путь наружу. Он должен говорить что-то другое — может как-то успокоить, подбодрить Цзяня, хотя кто он такой? Просто очередной похотливый кобель, польстившийся на белую кожу Цзяня, тонкие ключицы и бесконечные глаза. Но дела прежде всего — он и так слишком сильно их сегодня отодвинул. — Продавливай надбавку в пятнадцать процентов. Они в любом случае не смогут отказаться от нашего предложения. Дворники старательно пытаются своевременно счищать снег с лобового стекла, отблёскивая красным светофора. — Рад, что ты вернулся, — говорит Би и чуть отодвигает трубку, чтобы выдвинуть мистеру Цинь новые условия: голос становится тише, почти неслышим, но это всё мелочи, это не важно. Би всё сделает как надо. Би — молодец. Би — давно изучен вдоль и поперёк: Чэн знает его как облупленного. Знает, что он скажет или сделает через минуту или неделю. Би — понятен и привычен, прозрачен и верен. Вот бы со всеми всё было так прозрачно. Но сейчас в мире Чэна ничего не прозрачно — там пурга пуще той, что за окном. На соседнем сидении сжавшись в комок сидит Цзянь — каких-то десять минут назад он расплывался в улыбке, травя байки про недолгую посиделку в баре: про пиво, про Змея, про обстановку, про музыку и кучу всего, что он заметил вокруг. Вскользь — про Чжаня. — Сиси… — Цзянь откидывает голову на спинку кресла, резко смаргивая глазами. Мистер Цинь в трубке пытается спорить с новыми условиями. Чэн слушает вполуха, машинально кивая в такт ответу Би, рулит левой рукой, надеясь уже, наконец-то, оказаться дома. Время тянется и тянется, и чернота из души Цзяня заполняет машину, не даёт вдохнуть — но дом слишком далеко, либо ошалевший от недосыпа и стресса мозг Чэна слишком не готов к тому, чтобы работать в полную силу. Он просто не знает, что может предложить, чтобы заполнить пустоту внутри Цзяня — прокручивает в голове их полуторонедельное «общение» раз за разом. Он слишком мало знает Цзяня, чтобы помочь ему сейчас — да и кто вообще смог бы это сделать. — Хочу секса, — глухо выдыхает Цзянь, и Чэн зависает с трубкой у уха. Мистер Цинь соглашается и слащаво благодарит Би. Сделка с мистером Цинь состоялась. Светофор переключается на зелёный. Цзянь хочет «секса». Чэн догадывался — знал — правду. Они не на ярмарке, не на аукционе, чтобы предложить порванной душе Цзяня какое-то другое лекарство. — Прямо сейчас. Он кладёт руку на колено Чэна, медленно ведёт ладонью вверх, чуть царапая через плотную ткань брюк. За окном пурга: она бьет снегом в окна, гудит в щели кондиционера, проходится морозным холодом по внутренностям. Взрывается, сталкиваясь с поднимающимся от колена вверх огнём. Чэн, наконец, осознаёт своё положение в пространстве, узнаёт район, видит тот самый магазин, в который он бегал тысячу раз за сигаретами посреди ночи. Миссис Чьау всё время говорит, что ночью они закрыты. Миссис Чьау уже лет пятнадцать безоговорочно продает ему сигареты и крепкий алкоголь когда они «закрыты». Чэн не был дома уже пару лет, но Миссис Чьау лишь приветливо улыбается, кивает, рассказывая про то, как мистер Чьау снова забыл утром ключи, пробивая бутылку текилы, презервативы и смазку. Би в трубке монотонно гундит что-то уже про завтрашнюю сделку, про условия, про то, как будет лучше. У двери магазина стоит Цзянь, прислонившись лбом к холодному стеклу. Ковыряет носком ботинка потресканную плитку на полу, смотрит расфокусированным взглядом снова внутрь. Чэн запихивает покупки в карманы, отдалённо отмечая, что ладони вспотели, как при лихорадке. Вот и его хвалёная выдержка. — Би, я приеду утром и со всем разберусь. Они слишком давно знакомы, чтобы Би не понял, что что-то происходит. Но он проглатывает всё, что вертится на языке, просто спрашивая: — Всё в порядке? Конечно же у него все в порядке, это же Чэн. Не может он настолько погружаться в чужие чувства, переживать их где-то у себя в кишках, так, что даже во рту ощущается солоноватый привкус желчи. — Да, — у него всё в порядке. И у Цзяня всё будет в порядке. Переживёт. — Понял, — через секунду выдыхает Би, отключаясь. На улице мороз — снег мелкой россыпью зависает в воздухе, превращая реальность в зависшее что-то. Чэн уже привык, поверил, осознал себя в этом что-то. Он тянет Цзяня за руку, даже через толстую куртку чувствуя, как перекатываются сухожилия в тонкой кисти, заводит в дом — консьерж вежливо кланяется: — Здравствуйте, мистер Хэ. Лифт бесит дурацкой тилинькающей музыкой — и пустым лицом Цзяня, которое то и дело передергивает: он борется с мыслями, борется с тем, что проникло в его голову буквально недавно. Борется с правдой. Чэну не нужно больше времени чтобы осознать то, что внутри него: ему не двенадцать лет, он искренне готов принять то, что происходит на самом деле. Дверь квартиры глухо хлопает: Цзяня выдёргивает из мыслей и он напряжённо хлопает глазами, завороженно разглядывает двухэтажный пентхаус с панорамными окнами. Город отсюда как на ладони — яркий и далёкий. А здесь — высоко — только они вдвоём. Цзянь сказал, что «хочет секса». Это значит, что Цзянь «хочет секса». Это совсем, вообще, ни разу, даже отдаленно не означает, что Цзянь хочет его. Но выбора у Чэна больше нет — вряд ли сейчас могут помочь задушевные беседы за чашечкой чая. Где-то на задворках сознания еле слышно пульсирует мысль, что он всё еще может отказаться, но правда в том, что он не хочет. Коридорное бра путается светом в огромных зрачках Цзяня, что скоро станут размером с его дыру в душе. Цзянь делает шаг вперёд и тонкие белые руки смыкаются на шее Чэна острозубчатым капканом. В нос бьёт давно знакомый запах, и Чэн делает глубокий вдох, шагая в пропасть его зрачков прямо с обрыва: наклоняется ниже, легонько касаясь его губ своими — осторожно, нежно, чтобы через долю секунды утонуть в страсти, захлебнуться ею, мигом растеряв все лишние мысли кроме того, какие вкусные у Цзяня губы, как податливо тело под его руками. Он прижимает Цзяня сильнее, пытаясь буквально вплавить его в себя, слиться с ним в единое целое. Голова едет конкретно — уже не понять, кто сейчас безумнее. Чэн подхватывает Цзяня на руки, буквально телепортируясь к дивану, швыряет его на подушки, позволяя себе пару секунд любоваться буквально светящимся в свете луны телом. Цзянь сбрасывает куртку на пол, медленно тянет футболку, стаскивает с себя — луна вылизывает его мягким светом — каждую впадинку между рёбер, каждую тонкую, сейчас статичную венку на теле. И Чэн хочет вылизать его так же. Он наклоняется ниже, опираясь коленом о диван между ног Цзяня и широко проводит языком от ключицы до шеи. Цзянь сладкий, безумно сладкий. И резкий выдох, что вырывается из него от этих прикосновений — такой же сладкий. Чэн падает на диван, усаживая мягкое тонкое тело к себе на колени. — Что скажешь? — шепчет в ухо, словно еще не получил ответа на свой запрос. А Чэна от этого шепота ведёт слишком уж совсем. У Чэна никогда не было с парнями, У Чэна и с девушками-то было сто лет назад. У Чэна никогда не было так, чтобы выворачивало кровью наружу, чтобы поглощало всего без остатка. Чэна поглощает всего без остатка, когда Цзянь двигается ближе, трётся собой о него… Как тогда. Как неделю назад, когда Чэну почему-то показалось, что он забирает Цзяня у брата. Цзянь никогда не был «Тяня», Цзянь никогда не отдавался ему полностью, не позволял вгрызаться в собственную душу, не позволял высосать яд из рваных шрамов, безобразных и гноящихся. И сейчас Цзянь — не Чэна. Просто секс. — Хочу, — жарко в ухо. Цзяня тоже ведёт — его сложно винить в этом: сегодня он искренне позволил себе принять то, что у его центра вселенной — другая жизнь. Цзянь трётся бездумно — Чэн уже видел такое — Цзяню все равно с кем, ему просто жизненно необходимо заполнить вакуум внутри себя. Он обхватывает И руками, спуская тормоза, позволяя себе больше, чем раньше — жадно скользит по тонким мышцам спины, плавным сухожилиям и выпирающим косточкам, находит своими губами его, ловит, глотает жадный выдох в губы… У Цзяня бесконечно тонкое тело — ласковое, бархатное, искреннее: оно отзывается на каждое движение, впитывает их, отвечая рваными вдохами и тихими стонами. Его запах — везде: заполнил лёгкие, голову, душу. Чэну хочется вдохнуть — выйти на открытый балкон, покурить под ледяным ветром, прийти в себя. Но вместо этого — уже по его телу скользят чужие губы, вместо этого — окончательно расфокусированный шальной взгляд Цзяня въедается в мозг, исключая возможность свободной реальности. Цзянь стал его реальностью. И его сон стал реальностью тоже. Сейчас, когда спину расцарапывают короткие ногти, когда Цзянь хрипло стонет — почти кричит, когда внутри него горячо и безумно охрененно, Чэн чувствует, как сам распадается на атомы, перемешиваясь с частицами Цзяня, чтобы пересобраться снова чем-то другим — уже неполноценным, навсегда оставив в нём часть себя. И он готов оставить там столько, сколько придётся, чтобы заделать дыру в душе Цзяня, даже если это будет означать, что она просто переползёт в него самого.