Тихо и спокойно

Вибрация телефона о тумбочку выдёргивает из поверхностного полузабытия. Чэн поворачивается на спину, протягивает руку, наощупь находя мобильник, смотрит туманным взглядом на входящий и отбивает его. «В 9 в Эндзяо» — коротко вибрирует в руках смской. На часах полвосьмого, ехать минут двадцать, кроме того, Тянь просился с ним на эту встречу, так что еще минут пятнадцать на то, чтобы подобрать его — итого: пора вставать. Чэн набирает брата — тот снимает через гудок, словно не спал, дежуря у телефона. — С Цзянем всё нормально? Вот так вот, о чем еще спрашивать в семь утра, как не о бывшем любовнике. — Встреча с юристами Цинь-груп через полтора часа. Собирайся. Чэн сбрасывает звонок, откидывая телефон за спину снова поворачивается на бок, проникая рукой под одеяло. Воздух в квартире холодный — а под одеялом нагрето. Чэн медленно невесомо проходится рукою по горячему плечу, рёбрам, талии. Тянет ближе к себе — тело рядом недовольно шевелится. Жмётся ближе, зарываясь носом в светлые волосы, вдыхает полной грудью, и… И плевать ему на сегодняшнюю встречу. На улице еще темно — светать начнет только через несколько часов. Город далеко внизу — его огни не достают до кровати, зато вся она окутана другим светом. Чэн вдыхает еще раз, и еще раз — и не может надышаться. В хаосе, что ждёт его, стоит ему вылезти из-под одеяла — кто знает, что будет дальше? Когда ему придется разомкнуть руки на тонкой талии, перестать чувствовать бархат под пальцами, перестать дышать и задыхаться этим запахом. — Иди уже, собирайся, — голос Цзяня хриплый ото сна — он жмётся назад в противовес своим словам, сливается с теплом Чэна. Чуть ведёт плечом, мягко проходясь по груди. — Ну? Чэн не сентиментален, нет, но именно сейчас руки словно свело спазмом: отпусти — и не факт, что сможешь держать в своих руках это тело еще раз. Отпусти — и чьи-то чужие руки сомкнутся на нём следующей ночью. Чэн тянет еще ближе, и еще — он словно стоит перед пропастью. Шагни — и там, может быть, окажется еще ступенька, скрытая тьмой тумана, но скорее всего — там ничего нет. Ты будешь лететь и лететь, пропитываться страхом и безысходностью минуты, часы, целую вечность, пока всё просто не исчезнет, не закончится в мгновение ока — как будто ничего и не было. Тело в руках шевелится — приходится чуть ослабить хватку — и копна растрепанных светлых волос сменяется хмурым утренним лицом. У Цзяня приоткрыт один глаз, пока второй досыпает счастливые минуты. Чэну кажется, что он должен отстраниться, сбежать, но тот лишь придвигается ближе, зарываясь носом в шею, смазанно целует где-то под подбородком, оставляя на коже горячий след. — Ну же, — фыркает Цзянь. — Как раз досплю еще минут десять, пока ты будешь в душе. Он прав — пора собираться, потому что в этой близости время просто исчезает, а юристы ждать не станут. То есть станут, конечно, но это сейчас не в интересах Чэна, динамить их. Чэн собирается отстраниться, но Цзянь разворачивается всем корпусом, протягивает руки, обхватывая его за талию и тянется вверх, к губам. Губы у Цзяня мягкие и сладкие, припухшие с ночного марафона. Чэн вроде должен уже знать их наизусть — но все, что было сегодня ночью кажется сном, что дымкой роится под потолком и схлопнется, исчезнет, стоит солнцу через несколько часов заглянуть в окно. Или ветру подуть. Или… Чэн толкается языком навстречу, жадно углубляет поцелуй, превращая из поверхностного и невинного в страстный. Скользит языком по языку, по ребристому нёбу, по кромке зубов, проводит руками по выпирающим рёбрам, выгибающейся под ласками пояснице, вцепляется в поджавшиеся ягодицы. Это не утро после второго шага, это скорее утро после секса-по-пьяни — они должны были проснуться и разбежаться как в море корабли — Цзянь должен был. Но он все еще здесь: все еще льнет к телу, все еще дышит в шею и греет своим присутствием, своим теплом, своими руками, губами, всем собой. Это словно ты вырос, поумнел, и только сейчас понял все те сказки, что читала в детстве няня. Когда тебя засасывает во что-то большее, чем твоя семья, бизнес, обязательства, во что-то большее, чем просто ты. Теперь Чэн понимает. Руки, скользящие по его спине, мурашки под губами — чувствуя сейчас всё это — совершенно не хочется думать о чем-то еще. Потому что эти руки и эта кожа — сейчас — весь его мир. Пора поторопиться, у него не так уж много времени на сборы, поэтому он говорит: — Останься. И… Ничего не происходит: не выстреливают и не гудят фанфары, никто не кричит в фанатичной поддержке. Прямо здесь и сейчас только он и замершее в объятиях тело: а Цзянь действительно замер, буквально окостенел. Его дыхание, сейчас критично замедлившееся, словно он пытается не дышать вообще — оседает в районе ключиц тёплым ветерком. Цзянь молчит и почти не дышит, но Чэн и не думал о чем-то таком. Он расцепляет руки, выпуская мягкое тело из объятий, встает, напоследок касаясь губами светлого виска, и собирается. Ну, потому что ведь пора. Потому что еще надо заехать за Тянем. А тепло чужой кожи на его, тепло дыхания на шее и горящий поцелуй под подбородком - это всё просто сон. Потому что он слышал не раз выдохнутое за прошедшую ночь чужое имя — ловил его своими ушами, впитывал со вскриками, со всхлипами, со стонами. Не его имя.

*

Тянь уже ждет — спокойный и нейтральный, как будто ничего не изменилось. Как будто вчера ничего не было: его мир не рухнул и не его безосновательные, но такие необходимые надежды не оправдались. Чэн оставил его вчера только потому, что теперь он гораздо больше научился доверять брату. Теперь Тянь не такой, как пять лет назад: теперь нет вероятности, что он ввяжется в неприятности только ради крови или утопится в реке. Сейчас Чэн доверяет ему, хотя, кажется, только сейчас он действительно понял, что чувствовал Тянь тогда. Если бы Чэн чувствовал в семнадцать то, что чувствует сейчас — он бы точно утопился. Тянь в плотной куртке. Он скидывает ее, садясь на переднее сидение — в машине веет морозом. — Йо, — аккуратно орудуя перевязанной рукой, перенаправляет воздуховод кондёра. Чэн молчит — уже слишком привык к брату и его заморочкам. Зачем провоцировать, если он скоро начнёт «оправдываться» сам. Тянь почему-то всегда считал себя виноватым, влезая в разборки или драки: он не был создан для бандитской работы, так что Чэн безумно счастлив тому, что смог оградить его от этого. Но Тянь молчит, и от этого становится даже немного интересно. Неужто просто навернулся пьяный, и стыдно об этом говорить? Кружку из микроволновки слишком горячую схватил? Да быть такого не может — Чэн шестым чувством чует, что произошло что-то из ряда вон. Чэн мастер владения собой, мастер каменного лица и безучастного взгляда. Но в воздухе буквально веет чем-то весёлым. — Что с рукой? — не выдерживает: спрашивает невзначай, скашивая глаза вбок, следит за реакцией. Тянь белеет, сводит брови к переносице, делая своё самое недовольное лицо. — За дорогой следи, — ворчит, и Чэну отчего-то становится смешно. Тянь сейчас похож на себя маленького — когда так же дулся, отчитываемый Чэном за то, что обижал соседских детей, которые слишком настойчиво заставляли с ними играть. Интересно, кто же так хотел поиграть с ним сейчас? Рядом с Тянем не думается об утре, не думается о вчерашнем вечере — и Тяню, похоже, не думается об этом тоже: он даже не повторил свой вопрос о Цзяне, оставшийся без ответа. Дворники еле слышно поскрипывают и размеренно гудит кондиционер. Чэн приезжает на встречу на двадцать минут раньше и еще сорок сидит в машине, слушая размеренное сопение брата. Вчерашний день проехался своими шипованными колёсами по всем ним, помял и подрал их: но вчера — это просто вчера. Такое же прошлое, как то, что было месяц, год или пять лет назад. Настоящее Чэна сейчас скорее всего мерно дрыхнет в его кровати, в его футболке, в его квартире, полностью заполнив его самого и его жизнь. Впереди важная встреча, первая за долгое время, но в груди нет привычного еле бурлящего адреналина. Хочется поскорее разобраться с делами и вернуться домой. На тумбочке в коридоре записка и ключи от квартиры. Чэн очень хочет, чтобы когда он вернулся, Цзянь все так же валялся в его кровати, в его футболке, в его квартире. Но если этого не случится: он надеется хотя бы не найти на том же месте ключи. Небо подергивается светлым, вяло-вяло, словно кто-то разлил в него немного молока. Уже давно пора идти, но рядом сопит Тянь, каждые пару минут перекладывая перевязанную руку с места на место, хмурясь и в полголоса шипя так, словно что-то его жутко бесит. Тянь уже много лет нейтрально апатичен, колышется от состояния пассивной подавленности туда-сюда. Тянь бесится во сне, и Чэну становится за брата немного спокойнее. И он знает, что вечером Цзяня не будет в его квартире. Но в то, что не будет и ключей — почему-то верится тоже. Небо слепнет в медленном, будто зависшем рассвете. Вокруг снуют люди, торопятся куда-то, шумят, гудки машин разносятся над парковкой вместо утреннего пения птиц. Привычная атмосфера, обычный день. Но сегодня определенно случится что-то хорошее.