Тихо и спокойно

— Здорово! — Цзянь хлопает по спине, и это немного непривычно. Он весь настолько тактильный, что за много лет дружбы, да еще и «с привилегиями» Тянь слишком привык к его телу, которое всегда слишком близко — Цзянь постоянно лезет обниматься, жмётся, касается. Привычно чувствовать его дольше. Не такой вот короткий хлопок, который исчезает, почти не оставив после себя следа. — Привет, — всё-таки приятно видеть его — знакомое лицо в этом взбесившемся и вставшем с ног на голову мире. Шань с Чжэнси. С ума сойти. — Что с рукой? — Цзянь плюхается на диванчик рядом, внаглую хватает бокал Тяня, делая большой глоток, морщится, кривится, отставляя его в сторону, но все-таки пересиливается своим любопытством — перегибается через предплечье Тяня с интересом разглядывая перевязанную руку. Смотрит секунд десять и делает круглые глаза, — только не говори мне, что ты… — Нет, — цедит Тянь, закатывая глаза. Стряхивает Цзяня с руки, забирая свой виски, допивает одним глотком, делая знак официантке подойти. Честно, даже сложно представить, что могло зародиться в неадекватном блондинистом мозгу, но почему-то слушать его чокнутые версии сегодня совсем не хочется. Потому что правда — намного упоротее, чем все, что он может себе представить. Официантка записывает заказ на двойной виски и самый девчачий коктейль из тех, что есть в меню, но Цзянь ни в какую не хочет отвлекаться, скрипя своими шестеренками и хихикая сам себе в кулак. Серьезно, да он ни в жизнь не догадается, но это все равно бесит. Тянь так и не успел спокойно переварить отвратительные новости потому, что вчера его сначала отвлекали болтологией, потом он всю ночь ворочался с боку на бок, пытаясь уложить нормально ужасно пульсирующую руку. Серьезно — зараза, проникнувшая в его тело, никак не хочет оставлять его в покое. Наверное, это и есть медленная и мучительная смерть. Потом он весь день провел с Чэном, который с лёгкостью, властно и пафосно разруливал всякие юридические дела, заставляя смотреть на него чуть ли не с открытым ртом. Тянь, конечно, теперь и сам был полноправным дипломированным членом юридического сообщества, но даже пара лет подработки в конторе не подготовила его к тому, как на самом деле все это может выглядеть. Чэн был нереально крут — и тут даже дело не в том что Тянь просто обожает его за то, что он сделал для него за последние несколько лет. Тянь обязан ему жизнью, обязан всем собой — тем, что смог сохранить того себя, которым был изначально. Если бы его приплели к тем бандитским черновым разборкам, в которых изначально и замешана их семья — он бы вряд ли смог остаться собой. Только благодаря Чэну он сейчас может думать не о чьих-то мертвых глазах и оставленной семье, а предаваться печали по, на самом деле, уже давным-давно утерянной любви. Поправка — не может предаваться. Потому что его только и делают, что отвлекают. — Здорово, — напротив появляется рыжая макушка, но не успевший переключиться, Тянь даже не нервничает. — Что с рукой? Ожидаемо, боже, как ожидаемо. Они словно снова в школе, а Тянь снова с разрезанной рукой после стычки с одним неадекватом, после которой каждый считал своим долгом спросить о ране. Судьба та еще стерва, ведь сейчас рука перемотана по той же самой причине, что прожигает затылок своими ядовитыми глазами из-за барной стойки. — Порезался, — игнорить решившего заговорить с ним Шаня — выше его сил, но сомневающееся фырканье справа так и подмывает придушить сегодня хоть кого-то. Рыжий смотрит настороженно — но ничего не говорит: ему и не надо. Или ему без разницы. В конце концов это он был всем для Тяня, был центром его подростковой вселенной, первой любовью. Для Шаня же он был просто помехой, которая… — Привет, — как всегда мысль додумать не дают, и Тянь только вскидывает голову, встречаясь с насмешливым взглядом жёлтых глаз. — Как дела, Цзянь? Уже слышал новости? Цзянь — душа нараспашку, — сразу весь вовлекается в разговор, слушая и впитывая совершенно неинтересные сплетни от Змея. Тянь все ждет и ждет, и ждет, когда тот упомянет про него — но нет, большинство историй об их бывших одноклассниках и школьной медсестре. Цзянь хихикает, потягивая принесенный Змеем коктейль, что-то шепчет ему на ухо, от чего сам Змей разражается громким смехом. Тяня бесит, все это ужасно бесит. И эта глупая болтовня, и эта открытость Цзяня, который должен ненавидеть или хотя бы опасаться Змея, и надменный прищур желтых глаз, что преследует Тяня. Рыжий сидит в телефоне, совершенно отключившись от внешнего мира — видно, что он не столько увлечен чем-то другим, сколько просто расслабился: привык к здешней обстановке и атмосфере. Рыжий здесь как дома. Тянь здесь — как мышь, которую бросили в террариум. Или серпентарий. Тянь никогда не был мышью, но под ядовитым взглядом он ощущает себя именно ею. Взгляд Змея провоцирует, давит, раздражает — хочется еще раз вцепиться рукой в его шею, почувствовать биение сердца в венах на ней. Хочется увидеть в этих желтых глазах что-то, кроме насмешки: страх, боль, испуг. Нет, Тянь никогда не замечал за собой нотки садизма. Напротив сидит Шань. Но больше всего сейчас хочется сцепить руки на шее одного желтоглазого монстра. Тяню всегда было плевать на Змея, он по сути даже не замечал его толком — обычный буйный местный гопник, который гнёт свою власть, прессуя остальных. Который доставал Шаня — и поэтому был пару раз «отшлепан». Тянь никогда не задумывался об этом глубоко — но никогда раньше он не ненавидел Змея. По крайней мере так, как сейчас. — И потом мы пошли на концерт… — голос Цзяня раздается прямо в ухо, сбрасывает на землю из каких-то глупых раздумий, и Тянь замечает, что уже давным давно сцепился со Змеем взглядами. По позвоночнику скользит жар, концентрируясь где-то в области поясницы. Скулы немеют, когда он здоровается: — Привет. Змей выгибает бровь, — он правда удивлен, но Тянь обращался не к нему. — Привет, — рядом с Рыжим плюхается Чжэнси. Тянь переводит взгляд на него, пытаясь хоть как-то сконцентрировать свои чувства, но ничего не выходит — выглядит, словно он просто отвел взгляд как проигравший. Над ухом раздается смешок. — Привет, Чжэнси, что будешь заказывать? Змей отходит к барной стойке за заказом, напротив сидит Шань, а чуть правее — Чжань, что отобрал его у Тяня. Но Тянь думает только о том, как ему хочется расквасить губы, что только что так надменно усмехались ему в ухо.

*

Сегодняшний вечер идет так, как надо. Как должен был пройти вчерашний — размеренно, без депрессий и истерик, без всякой прочей фигни, кроме обычной болтологии старых однокашников. Чжань рассказывает про себя, но Цзянь почему-то особо не задает дополняющие вопросы. Шань рассказывает про себя, но Тяню, в общем-то, тоже нечего спросить. Правда бьёт по голове словно обухом — жизнь развела их слишком далеко. То, что было всё это время внутри него и Цзяня — это всё просто накрутка, которая сейчас кажется лишь пшиком. Цзянь любил Чжэнси еще с детства — сначала как друга, так что и сейчас, когда Шань отлучается в туалет и эти двое оказываются на одном диванчике — Цзянь хлопает его по плечу — совсем как Тяня в начале вечера, душевно и поверхностно. Чжэнси слегка склоняется к нему, не позволяя себе большего — но им словно этого и не надо. Они обсуждают сегодня, вчера, обсуждают все пять лет до этого, и это… кажется совершенно естественным. Тянь смотрит на Цзяня, на его довольную физиономию, когда Чжэнси треплет его по голове и вдруг становится ясно, что Цзянь переболел. Он не тянется за прикосновением, не пытается продлить близость и слиться с Чжэнси, он просто рад тому, что встретился со старым другом. Он давным-давно переболел, просто до этого момента об этом не знал. В груди разливается тепло — Тянь вдруг чувствует всю свою любовь к Цзяню, что пропитала его до самой души за эти годы рядом. Он просто действительно рад за друга — и всё. Стоит ли рассказать об этом Чэну? Тянь видит и чувствует, как тот пропитался Цзянем — Тянь никогда не видел брата таким. Мягким, податливым, как пластилин, готовым к тому, чтобы ради Цзяня срываться с важной встречи и пилить через весь город в бар. Чэн ничего не говорил о том, что было после этого — да и не должен был. Тяню гораздо больше интересно, что думает об этом Цзянь — он ветреный и пустоголовый, но все же позволил вчера Чэну забрать себя. Сегодня он тоже как огурчик, свежий и искренний, как всегда — и Тянь не видит, приглядывается, но правда не видит то, что ему плохо. Всё сейчас выглядит так, словно Цзянь правда просто рад общаться со своим старым добрым другом. Цзянь словно шагнул вперед — но не на шаг — он перешагнул многокилометровую пропасть, а Тянь все еще стоит перед ней. Тянь переводит взгляд на возвращающегося из уборной Шаня — тот хмурится и чуть улыбается уголком губы — такого раньше никогда-никогда не было. Шань не улыбается, Шань никогда не улыбается. Виски бьет в голову, и Тяню внезапно кажется, что он не здесь — смотрит на всех них откуда-то сверху. А сверху все видно совсем по-другому. Сверху видно, что есть Шань: он усаживается рядом с Тянем на единственное свободное место — но в груди не жмет и не щиплет — Тянь словно не чувствует его рядом. Весь Шань сейчас сосредоточен, разглядывая Чжаня мягким, тёплым взглядом. Его глаза плещут топлёным шоколадом — таким, который Тянь так хотел увидеть много лет назад. Таким, о котором он мечтал все это время. Но именно сейчас кажется, что нормально, что он принадлежит не ему. С чего бы ему принадлежать Тяню? Цзянь звонко смеется, пихая Чжэнси в бок. Пихает — и соприкосновение тел не прошибает его видимой искрой, как когда-то давным давно. Тянь приглядывается и приглядывается — и не видит ничего. Между Цзянем и Чжэнси уже давно ничего нет, кроме чистой и искренней дружбы, что не почувствовала даже эти годы порознь. А рядом сидит Рыжий, но Тянь не чувствует и его. Между ним и Рыжим никогда ничего не было — не было дружбы, даже просто приятельских отношений. И только сейчас Тянь понимает, насколько он на самом деле пуст. Внутри ничего нет, вокруг него ничего нет. Зато ядовитый взгляд, что преследует его с прихода в бар — все еще здесь.