Тихо и спокойно

Повязка на руке расхлябана, и она болезненно пульсирует, когда Тянь скользит ладонями по твёрдому телу под ним. Мозг раз за разом сбрасывает осознание, но, куда бы Тянь ни посмотрел, как бы не отвергал реальность — менее настоящей она от этого не становится. Везде эти гипнотические жёлтые глаза: Тяню кажется, что он должен был стать заклинателем змей в этой партии, но он только раз за разом проигрывает, следуя за дёргаными грубыми движениями и шипящими стонами. Если бы он был в сознании, в адеквате, он бы сто тысяч раз подумал про то, что завтра рано вставать, а то, что он делает, уже не первый раз встаёт вразрез с тем, что он делать должен. Он, наверное, ненавидит себя за это, но это чувство слишком слабое на фоне того, что он испытывает сейчас, так что его почти не слышно. Рука пульсирует от пропитавшего до костей яда: еще минута или несколько — и точно сгниёт и отомрёт, так что сейчас она только из последних сил жадно ласкает тело, которое ласкать не должна. Адреналин волнами расходится в груди: даже обнажённый и безоружный, Змей выглядит опасным — щурит свои космические глаза, скалит зубы: сделай что-то не так, перегрызёт шею, как пить дать. Змей словно создан для того, чтобы что-то разрушать — Тянь не раз вспоминал их стычки в школе, когда он сам пытался защитить Шаня. Шаня — которому его помощь не была нужна. Шаня — которому его помощь была неприятна. Которая душила его, давила на него. Быть может, если бы Тянь тогда не доставал его своей мнимой «заботой» так сильно, то тот бы так не отдалился. Тянь за эти годы сто тысяч раз прокручивал в голове все обстоятельства всех встреч и стычек с Шанем — и Змей был там не раз. Может он был там не просто так — кто знает? Раньше Тянь об этом не задумывался, а сейчас всё это уже вроде и неважно. Сейчас под руками не привычное податливое мягкое тело — а злое и грубое. Сейчас тело его самого то тут, то там взрывается локальными вспышками острой боли — когда Змей кусает чуть ли не до крови; сейчас тело сводит спазмом от наслаждения, когда по свежим ранам скользит горячее дыхание и острый язык, так резко контрастирующие с ледяной кожей. Может, у Тяня просто слишком давно не было секса. Случайные связи были сто лет назад, а Цзянь И… тоже был сто лет назад. Тянь помнит его тело наизусть — все его реакции на свои действия, все звуки, что этому сопутствовали, все чувства, что как общая чёрная дыра поглощали их обоих без остатка, превращая их союз во что-то неправильное. Они как два трусливых суицидника подкладывали петлю в руки друг друга, так и не решаясь на последний шаг. Сейчас совсем не время думать об этом — но он раз за разом пытается сконцентрироваться хоть на чём-нибудь, чтобы сердце стучало спокойно и размеренно, а не разогнало яд по всему организму за считанные минуты в бешеной скачке. Хотя, кажется, оно уже это сделало — и он просто растворяется в смешавшихся в безумный коктейль боли и наслаждения, отдаваясь им целиком, с энтузиазмом умирающего от жажды захлёбывается ими, давится. Корка раны на руке уже давно лопнула, и воздух опять густо и остро пропитан кровью. Волосы Змея снова испачканы красным, и Хэ Тянь снова — и снова — и снова — заворожённо залипает на это. Сжимает их в руке сильнее, тянет так, что больно обоим, сам впивается в смуглую шею зубами, ловя болезненный удар локтём под рёбра. Практически вдавливает Змея в спинку кровати, собственной грудиной чувствуя стук чужого сердца. Мышцы приятно ноют на пределе, а все рецепторы сходят с ума: от прикосновения к холодному по позвоночнику скользят мурашки, перемешиваясь с потом — или уже кровью — не понять. Всё это больно, безумно и слишком восхитительно. Они словно на поле боя, но всё вокруг пропитано жизнью: она пульсирует в следах от свежих укусов, сводит спазмами мышцы, глохнет от их загнанного дыхания, выжигая все остальные звуки. Разрывает их на части, сливая их тела вместе в одно невозможное мучительное наслаждение. Если это сон, то от него не хочется просыпаться. Если это настоящее — Тянь, возможно, возненавидит себя за это, но всё равно жаждет, чтобы это тянулось бесконечно.

*

Бошка раскалывается, и солнечный свет, что бьет по крепко зажмуренным векам, отдается болью в висках и лбу. Тяню кажется, что по нему проехал как минимум грузовик, но не раздавил насмерть, а оставил в размазанном по асфальту состоянии, в сознании, чтобы мучался и мучался. Зачетный отходняк. Словно не от алкоголя, а от чего-то гораздо более сурового. Тянь пытается прочувствовать своё тело — но кроме раскалывающейся головы не ощущает ничего. Проходит, наверное, целый час, пока он, наконец, относительно не осознаёт себя в пространстве: затёкшие руки-ноги, позвоночник, который словно переломили в нескольких местах, кожу, что болезненно трётся о гладкие простыни, даже когда он не двигается. На лице ощущается чужое дыхание — нервное и возбужденное, нарастающее градусом с каждой секундой. Знакомое дыхание. Слишком знакомое дыхание. Тянь резко распахивает глаза, сразу же десять тысяч раз об этом пожалев. Квартира кружится, свет выжигает глаза, а довольная физиономия напротив так и подмывает по ней зарядить. Цзянь И. Ну, а как же? Цзянь И — как обычно. Сознание пробуксовывает, отказываясь открыть полную картину реальности. Тянь пытается поймать себя в реальности, что теперь растворилась в калейдоскопных вертолетах вокруг, перемешалась с ними вязким киселём. Цзянь И. Определенно он. Но все определенно не так. Они уже давно не вместе, а Цзяня здесь и быть-то не должно. — Доброе утро, — щебечет глюк, и Тянь морщится, потому что звонкий голос Цзяня, как и всегда, больно режет по оголённому мозгу. — Смотрю ты пытался изнасиловать пёсика? — Змею, — машинально поправляет Тянь, пока все еще не ощущая себя целиком. Чем бы ни было то дерьмо, что ему вчера подсыпали — это явно что-то запрещенное. Хорошо, что он в кровати не с ментом проснулся. Очень смешно. Тянь задерживает дыхание на долгие секунды, искренне надеясь, что всё это просто наваждение. Цзянь здесь потому что, ну, а почему нет — он пять лет под боком грелся. Или это Тянь грелся под его боком, не понимая, что перегрев ему вреден — нужно наоборот охладиться. Просто охладиться, как сегодня ночью. — Поняяяятно, — тянет Цзянь, и глаза у него сверкают так, что собственные готовы ослепнуть. Это ужасно. Это, походу самое тупое, что могло произойти. И дело тут явно не в Цзяне, а в боли, что наконец расходится от висков по всему телу и эфемерному ощущению злого ледяного тела под собственными пальцами. Изгибающегося так, что прямо сейчас хочется спихнуть Цзяня с кровати — кстати, что он вообще здесь делает? — и отдаться воспоминаниям. И самое приятное во всем этом — чёртовы болезненные укусы по всему телу. Они горят, пульсируют, они все пропитаны ядом — и Тянь тоже пропитан ядом. — Поняяяяятно, — повторяет Цзянь И, протягивая руку и ковыряя подсохшую корку одной из ранок на плече Тяня. Очень-очень слабый запах крови в воздухе становится чуть отчётливее, и Тяня снова окунает в мутные воспоминания о сумасшедшей ночи: он раз за разом пытается отогнать их, но они такие яркие и безумно охрененные, что аж бесит. Он обессиленно стонет, утыкаясь лицом в подушку. Это сюр, такого не могло случиться. Связаться со Змеем, да еще так тесно. Кошмар. Возбужденное похихикивание справа тоже жутко бесит. Тянь снова разлепляет глаза, поворачивая голову к Цзяню — мозг перекатывается к виску у подушки. — Тебя же Би увёз? Чего ты тут забыл? И как, вообще, сюда попал? — Так у меня ключ есть. Давно уже сделал копию на всякий случай. Тянь проглатывает вопрос о том, что за всякий случай мог заставить Цзяня сделать ключ от его квартиры в Китае тогда, когда они толком и не общались. Пожалуй, знание этого ему не нужно. Цзянь вертится, укладываясь поудобнее, заглядывает в глаза, заговорчески шепчет: — Ну? Ты рассказывать-то будешь? Приходится всё-таки выпутать ногу из одеяла, чтобы попытаться спнуть его с кровати — но расхлябанное тело плохо слушается, и тот только звонко ржёт, немного отодвигаясь. — Иди лучше кофе мне свари. — Кофе в постель? Ну и заказы у Вас, мистер Хэ Тянь, — он сладко потягивается и всё-таки легко спархивает с кровати, скрываясь за кухонной аркой, и Тянь наконец может перевернуть подушку, уткнувшись в холодную сторону лбом и попытаться собрать мысли в кучу. Подушка холодная. Очень холодная. Но не настолько, насколько приятно леденит воспоминаниями. Чёрт, да Змей как чёртов зомби — прикосновение к такому даром не пройдёт. И яд, что растёкся по венам и по всему организму — тоже. Хэ Тянь взрослый, адекватный и сознательный человек. Он прекрасно знает, что ему важно и нужно, превосходно владеет своим телом и разумом. Но разве есть что-то, что поможет остаться неподвластным смертельному яду, заставить захотеть избавиться от безумно приятного наваждения.