(Не) нужный

      — Стайлз! Стайлз! — его трясут за плечи, трясут, почти прогоняя душу из тела. Глаза так не хочется открывать. Питер неизвестно где, отец примерно в том же направлении, а стая… господи боже! Их стая без защиты, без заботы. Как Андрэа справляется? Всё ли в порядке с малышом Питером? Как отец? Нормально ли питается?       — Стайлз, — рык летит прямо в лицо, и Стайлз всё же открывает глаза, не веря им. Над ним нависает Питер. Питер, мать его, Хейл, во плоти. Стайлз цепляется в его плечи своими длинными и сильными пальцами, роняя на себя, обнимая и сжимая до тех пор, пока собственные кости не начинают болеть.       — Питер, — его голос неожиданно сиплый, а по щекам текут слёзы.       — Лапушка, я здесь, тише, — хрипло выдыхает альфа, крепко обнимая своего советника, прижимаясь всем своим сильным телом. — Как хорошо, что ты тогда смог пробиться, — горячие сухие губы исследуют влажные от слёз щёки подростка, собирая соль.       — Питер, — только и может выдавить Стайлз, ловя губы альфы, впитывая его тепло так, словно последние дни провёл в вечной мерзлоте. Оборотень целовал его умело, прихватывая губы Стайлза своими, слегка прикусывая, посасывая и порыкивая при этом голодно, перемещая свои сильные ладони в непослушные волосы своего советника. Стилински же, охваченный порывом, послушно открывает рот, принимая ласку, стараясь ответить, но тонет в натиске, захлебывается стонами, сжимая плечи Питера изо всех сил, задыхаясь от облегчения и жгучего удовольствия. Связь натянута, искра внутри пылает, как солнце, вплавляя пару друг в друга.       — Кхм… Питер? — всё тот же противный голос заставляет Стилински отпрянуть и посмотреть на… Ками. Точно, так её зовут. И она… посмела их разлучить. Глаза Стайлза застилает алым маревом, и Питер успевает зацепить лишь воздух, когда Стайлз бросается к несчастной альфе. Его сила, его гнев и ярость впечатывают женщину в стену, заставляя штукатурку пойти трещинами.       — Стайлз! — Хейл хватает подростка за плечи, разворачивая к себе. Ками задыхается, царапая собственное горло ногтями, истекая кровью изнутри, не в состоянии регенерировать. — Стайлз, перестань, она не виновата, это Неметон. Он приказал их стае сделать это! Тише, — он прижимает Стайлза к себе, зарываясь пальцами в тёмные волосы и легонько массируя за ушами, отвлекая от альфы, что медленно сползает по стене.       — Что? — Стайлз смаргивает, как ослеплённый фарами оленёнок.       — Неметон приказал им, как дружественной нам стае, похитить тебя, разделить нас, чтобы проверить связь. Ты справился, просто прекрасно справился. Успокойся, хорошо? — альфа ласков и осторожен, на его губах играет мягкая улыбка, однако в глазах… В его глазах такой бесконечный восторг, что Стайлз не может сдержать эмоций, кивая и едва переводя дыхание. Питер обеспокоенно заглядывает ему в лицо, буквально кожей ощущая, как в юном теле бурлит сила, готовая пролиться горячей лавой на чужие хрупкие жизни.       — Стайлз, давай так. Сейчас я вывожу тебя отсюда, мы идём в лес, а там ты сможешь выпустить свой гнев, хорошо? — таким заботливым Питер был впервые, заставив подоспевшую Миранду округлить глаза. Стайлз коротко кивает. Он на удивление тих. Подхватив Стилински на руки, как принцессу, альфа покидает чужую территорию как можно быстрее, унося свою пару как можно глубже в лес, где наконец-то может поставить его на ноги и закрыть уши как раз в тот миг, когда Стайлз кричит в пустоту, яростно и громко. Ближайшее к нему дерево падает, иссыхая, сражённое разрушительной силой искры.       Стилински поворачивается к своему альфе, его карие глаза пылают алым, будто бросая альфе вызов, на который оборотень с готовностью отвечает, сверкая взглядом и заострившимися клыками.       — Питер, — голос словно не принадлежит болтливому Стайлзу, он стал ниже, как будто гуще, ввинчиваясь в позвоночник мужчины раскалённым шипом, пробиваясь к сердцу и там застывая саднящей занозой. — Ты нашёл меня, — короткий шаг к альфе, и крепкие руки обнимают, одаривая теплом, поддержкой. Из-за спины оборотня появляется вся стая и ждет разрешения, которое мгновенно получает. В этой стае и его отец, шериф Стилински, он первым после Питера стискивает в руках своего единственного ребенка, молча, со скупой слезой и выдавленным из лёгких воздухом. Оборотни более осторожны, но подросток уверен — будь они сейчас в форме волков, их хвосты вздрагивали бы на самых кончиках, выражая счастье. Нить связи наконец-то перестала вибрировать, сокрушая сердце альфы, и теперь Стайлз ощущает облегчение вожака, его затаённую радость и совершенно не скрытую и не замаскированную ничем гордость. Хейл всегда верил, что этот болтливый и неугомонный комок жизни ещё заставит всех удивляться, бояться и уважать его, как сейчас, когда даже Андрэа позволяет себе обнять его, низко склоняя голову, получая при этом одобрительное прикосновение к светлым локонам.       Домой стая добирается в полной тишине. Стайлз нагло и совершенно не отдавая себе отчёта устраивается головой на коленях Питера, пока обратившийся Пит сидит на автомобильном коврике. Маленькому волчонку так гораздо комфортнее, особенно когда длинные пальцы Хранителя вплетаются в его шерсть, а сам вожак наглаживает Стилински по непослушным волосам.       Джон ведёт авто, Андрэа сидит рядом на пассажирском сиденье, иногда оглядываясь на Хейла. Они обсуждали это перед тем, как разбудить Стайлза. Ранее Неметон не заставлял своих носителей проходить через что-то подобное. Он просто завёл Миранду в такие дебри, что стая искала её несколько дней, а Дитона запер в заброшенном здании. Он никогда не приказывал похитить носителя искры и держать в принудительном сне. До Стайлза.

***

      — Миранда утверждает, что Стайлза должен будить Питер, а не отец или кто-то ещё. Думаете, мне было по душе бить человеческого детёныша? — Ками явно на взводе, она нервничает и то и дело прикасается к своей паре, сплетая пальцы вместе.       — Я думал, что порву тебя на кусочки, — альфа сидит в кресле и смотрит только на лестницу второго этажа. Он быстро нашёл его, в течение пары дней, и это с учётом того, что пришлось застрять в Европе. Он не любил так долго находиться вне своей территории, но Стилински здесь, а значит и вожак тут, как и стая, прилетевшая следом за оборотнем, спеша на помощь.       — Вы же знаете, что его воле нельзя противиться. Мы и так затянули с его похищением, — произносит Миранда. Её голос тих, но это не проблема для ушей Питера Хейла; в некотором смысле он оборотень-легенда, восставший из мёртвых практически дважды. — Неметон приказал нам забрать Мечислава и спрятать, при этом подвергая его пыткам. Древо в состоянии излечить практически любые повреждения своих детей, так же как и поддерживать жизнь в состоянии анабиоза. Когда я изучала писания о том, как проходит инициация, я нашла всего парочку упоминаний о том, что при становлении сильного Хранителя с нестабильным альфой Неметон вынужден вмешаться и внести баланс.       — То есть этот полумёртвый пень, всё ещё считает меня психом? — внешне оборотень абсолютно спокоен, но внутри у него бушует буря. Волк в груди натягивает цепь и желает как можно быстрее подняться наверх, обнять своего мальчика, вылизать его с ног до головы и наконец-то открыться, вот только человеческая половина совершенно против этого. «Мальчик не готов к такому!» — твердит его разумная часть, в то время как та, что подвержена инстинктам и слушает исключительно их, сметает хлипкие доводы будто лавина.       Слова всё ещё звучат, но как-то больше белым шумом, фоном для волка. Его нос чувствует аромат, и это отсекает всё остальное, происходящее вокруг. Это тот самый запах, который завёл его так далеко. Стайлз — это всё, чего желает его сущность. Только этот мальчишка, который мерно дышит, уткнувшись лицом в подушку. Он всегда так спит. Извернётся под немыслимым углом, спрячет лицо в мягком нутре и сопит. Мило сопит.       Альфа приходит в себя, лишь поднявшись на три ступеньки вверх. Позади щёлкает снятый с предохранителя пистолет. Один из бет Ками, весьма внушительных размеров, с блестящими золотом глазами, неуверенно целится в чужого альфу.       — Очень не советую тебе делать это, — голос Питера ровный, спокойный, от его тона всё леденеет внутри, а запах угрозы расползается по помещению. Альфе даже не надо показывать свои красные глаза или клыки с когтями, чтобы внушать ужас. Его слава давно идёт впереди него, заставляя даже Дерека вздрагивать, особенно сейчас, когда дядя наделён силой, с которой точно знает, что и как делать, и не боится замарать руки. Если быть откровенным, то среди стаи Скотта и Дерека давно ходят разговоры о том, к чему приведёт такое странное сочетание — Питер и Стайлз.       Выждав еще несколько секунд, Хейл продолжает своё восхождение. Сейчас, когда Хранитель в отключке и не может «читать» своего альфу, оборотень отпускает свои чувства.       Облегчение накатывает волной, ввинчиваясь в мозг, спускаясь раскалённой лавой по позвоночнику в конечности, вызывая дрожь в губах и лёгкое пощипывание в глазах.       Комната пропиталась ароматом. Ароматом Стайлза. Кажется, будто этот запах можно потрогать руками, ощутить на своей коже, искупаться в нём, обретая тихую гавань и умиротворение. Сесть рядом на постель и прикоснуться к симпатичному лицу — неслыханная нежность, граничащая с безумием. Питер ни для кого ласковым и заботливым не был и не будет. Только сейчас позволяя себе этот жест, ощущая, как от подушечек пальцев начинает вибрировать невидимая нить, связывающая их души и сознания.       — Ты жив, вредный мальчишка, — минута единения, что останется только с ним, только в его воспоминаниях. Питеру хочется встряхнуть его изо всех, кричать, рычать, вызывая из сна, запрятав «себя» за прочной дверью. Впитать слёзы на бледных щеках и прийти в дьявольский восторг от сил, что просыпаются в Хранителе, подходя к грани невозможного, разгоняя кровь в теле, заставляя сердце стучать раза в два быстрее.       А дальше им остаётся лишь путь домой и осознание того, что Стайлз не сопротивляется объятиям, доверчиво устроив голову на коленях своего альфы, пропитывая стаю своими спокойствием и тихой радостью, что разноцветной радугой скользит перед глазами Питера, заставляя улыбаться уголками губ, не сводя глаз со своего Хранителя. Стилински-старший иногда посматривает в зеркало заднего вида, испытывая странное чувство стыда от того, как любовно прикасается альфа к его сыну.

***

      Стайлз проспал до самого дома, без малого пять часов, а Питер всё это время смотрел на него, помогая устроиться как можно удобней на своих коленях. Судя по отголоскам связи, подростку снились весьма пикантные сны. От этих мыслей сердце оборотня билось чуть быстрее. Образы были слишком яркими, однако альфа мог сдержать свои порывы, просто прикасаясь к Хранителю.       Отнести подростка в спальню оказалось целым испытанием, потому что как только автомобиль остановился, Стайлз обвил руками ноги Питера, перестав, наконец, ерошить шерсть Пита, что выпрыгнул на улицу размять лапы. Выпутаться из, казалось бы, не самых сильных рук оказалось той ещё проблемой. Затем Питеру пришлось аккуратно взять Стайлза на руки, с затаённой радостью и щенячьим восторгом ощущая цепкие пальцы на своих плечах, тёплую щёку на груди и мерное сопение.       Надо ли говорить, что в этот день Стилински оказался в спальне Питера, заботливо уложенный на огромную постель с удивительно мягкими простынями и удобными подушками, тонким, но тёплым одеялом и видом на панорамное окно, за которым начинается безграничный лес.       Просто лежать рядом с Хранителем было тяжёлым испытанием для их связи. Питеру едва удавалось поддерживать преграду между чувствами и разумом.       Оборотень кое-как устроился подле Стайлза, незаметно проваливаясь в сон. Сон, которого он никак не ожидал.       Маленький Стилински был одет в смешную кофту с зелёным большеглазым лягушонком, на ногах его были шортики и сандалии с белыми носочками, а голова оказалась прикрыта панамкой. Он играл в доме шерифа, в гостиной, и смеялся. Смеялся так, что у альфы сжалось сердце, сбиваясь с ритма, будто кто-то обхватил его тёплой ладонью. Ребёнок играл с солдатиками, а рядом, совершенно не смущаясь, расположилась женщина. У неё были глаза Стайлза, такая же яркая улыбка, заразительный смех и ласковые ладони, приглаживавшие непослушные вихры сына.       — Мама! — Стайлз, смеясь, ускользнул от прикосновений и убежал за диван. Клаудия встала и бросилась за сыном, игриво растопырив пальцы, будто была дикой кошкой, вышедшей на охоту. Питер никогда не видел Стайлза таким… живым, домашним. Сейчас он больше был похож на злобного щенка, готового огрызаться на каждого, драться за каждый кусок хлеба и территорию, стремительно матереющий, обрастающий крепкой шкурой, густой шерстью, через которую нельзя подобраться к сердцу, к этим детским чувствам — ослепительно-ярким и слишком беззащитным.       Кадр сменился. Вот малыш сидит с мамой на постели, за окном уже стемнело, шериф наверняка ещё на смене. Они читают какую-то книгу, кажется, сказки. Стайлз чётко выговаривает слова, а Клаудия улыбается, подсказывая, если это требуется.       — Мама, а правда, что волки могут стать людьми?       — В Польше, Мечислав, да и вообще в Европе, таких волков называют перевёртышами, хотя здесь их принято звать оборотнями. Но я считаю, что все они дети богов, древних, сильных, тех, что могли взорвать весь мир, — голос Клаудии мелодичный, такой, каким могли бы вещать ведьмы. Это довольно интересное наблюдение, но Питера больше занимает другое. Мальчик. Его большие глаза смотрят на мать с интересом, любопытством, впитывая её слова как губка, впечатывая в память этот миг. Рот приоткрыт, а пальцы стискивают книгу до побелевших костяшек. За окном раздаётся волчий вой, такой одиноко-знакомый, пронзительно-высокий. Даже слишком знакомый. Будто Талия, его сестра, шлёт привет из прошлого.       — Волки! — Стайлз спрыгивает с постели и бежит к окну, забираясь на подоконник, приникая к стеклу всем своим телом и обдавая горячим дыханием холодную гладь. Только сейчас Питер замечает, как падает снег на улице, как он кружит крупными хлопьями волшебства, укрывая город холодным покрывалом до весны. Снег в Бикон Хиллс — редкость.       А в следующий миг Стилински уже опять чуточку старше. Ему лет восемь-девять. Он сидит в больничном коридоре. Его лицо бледное, голова острижена «под ноль», глаза будто не живые, смотрят только в одну точку. Губы искусаны в кровь. Руки дрожат. Вокруг ни души, будто в чистилище, только мерзкий запах медикаментов и одиночества. Боль острым лезвием вонзается в сердце Питера, входит до рукоятки, проворачиваясь, выкручивая из души, как из белья воду, всю радость, любовь, надежду.       Громкий топот, сбитое дыхание. Шериф. Он бежит и падает на колени перед своим ребёнком, крепко обнимая, стискивая в своих руках едва ли не до хруста детских рёбер. Питер чувствует кожей беззвучный детский плач. Горе и обречённость Хранителя наконец заставляют его проснуться. Проснуться в слезах, со сжатым болью горлом и колотящимся сердцем, со взмокшими висками и дьявольским желанием разбудить Стилински, который свернулся в клубок, спрятался от окружающего мира в одеяле и подушках.       «Нельзя давить на него», — думает альфа и выходит из комнаты, прочь из пропитанного болью дома. Он отправляется к машине. Он не может отменить то, что произошло в прошлом, но он может попытаться смягчить настоящее. Картошка спиральками будет очень уместна.       Альфа гонит как сумасшедший, открыв все окна в машине, чтобы хоть немного остудить голову. Воспоминания мальчишки изранили его, вонзаясь острыми осколками в душу, замирая там и дробясь на миллионы частей.       Привезя в дом огромный пакет с едой, Питер поднялся в спальню и разбудил Стайлза аккуратными прикосновениями к щекам, лбу, шее, чувствуя, как по связи протекает ленивое удовольствие от ласки. Ощущая, как чужое тело расслабляется, как прогибается хрупкий человеческий позвоночник в попытке поймать ещё прикосновений. Крылья носа дрожат, явно следуя за оборотнем, а глаза, что открываются после сна, алые, горящие и изучающие.       — Ты привез еду? — Стайлз не пытается сбросить ладонь альфы со своей щеки, не пускает в ход сарказм, а просто… спокоен, даже скорее умиротворён и счастлив, хоть за этим и скрывается горький привкус от недавних сновидений.       — Да, лапушка, я привёз тебе поесть, — ласково урчит альфа, наслаждаясь теплом, которым делится Хранитель, открываясь перед Питером всей душой.       — Картошка спиральками и чизбургер с луковыми колечками? — желудок подростка громко бурчит. Хейл, не в силах сдержать улыбку, довольно кивает, слегка приоткрывая дверь, позволяя Стайлзу почувствовать себя, потому как сейчас… Сейчас эта близость, что происходит между ними, как хрупкое существо — может умереть без подпитки.       — Ты… доволен? — реакция Стайлза такая яркая, живая — обжигающая волна интереса и счастья.       — Да, я очень доволен, что смог запомнить твою любимую вредную еду с первого раза. Хотя, — тут альфа выхватывает несколько спиралек из общей кучи. — Должен признать, что картошка спиральками — это очень вкусно, — оборотень смеётся, устраиваясь рядом с подростком и с удовольствием наблюдая за тем, как тот лопает фастфуд, прикрывая глаза.       — Вообще, я больше люблю готовить, — внезапно нарушает тишину человек, откладывая половину бургера в пакет и глядя альфе в глаза. — Мама… хоть и умерла рано, оставила книгу рецептов. Я смог её найти совсем недавно среди коробок с её вещами. Никогда не думал, что запах может храниться столько времени, — связь пружинит от воспоминаний, прогибаясь под силой чужих эмоций, огромным снежным комом врезаясь в «дверь» Питера, да так, что петли натужно скрипят, грозя порваться.       — Я думаю, что запахи хранятся десятилетиями, — тихо замечает альфа, аккуратно прикасаясь к щеке человека своими пальцами, ощущая, как сила, что дарована искрой, кипит под тонкой кожей, напитывая связь мощью.       — Ты… ты сможешь потом со мной разобрать коробки с её вещами? Твой нюх гораздо острее, и я хотел бы им воспользоваться, если позволишь, — просьба, первая и робкая, вбивается в волка острым копьём, призывая к действию. Если бы Питер не приручил своего зверя и не научился контролировать свои порывы в далёком детстве, то уже сейчас Стайлз бы восседал на спине оборотня, отправляясь в дом шерифа.       — Мы разберём их, как только ты будешь готов. А теперь давай ещё поспим? — Хейл внимательно всматривается в подростка, ощущая его усталость и эмоциональное истощение от кошмара и откровения, что прорвалось само собой. Альфа предполагал, что это скорее всего влияние связи, но не стоило отрицать того факта, что Стилински и сам хотел поведать о своих переживаниях.       — Да, — прошептал Стилински, устраиваясь рядом, но не касаясь своего волка, и они оба заснули уже без сновидений, погрузившись в спасительную тьму забытья.