Hard Corn Porn

10. Fluffy Rainbow Unicorn Когда он пришел в себя, его затошнило. Болела голова. Копченый лосось, которого он пробовал в процессе готовки, по ощущениям, подскочил вверх и встал пробкой в горле. От его вкуса мутило еще больше. Было темно, и не сразу до Ригальдо дошло: это потому, что свет выключен и в доме, и на веранде. Темнота не давила – он мог различать контуры предметов, а сквозь панорамные окна видел ночное небо – оно казалось более светлым, чем чернота окружающих стен. Больше из своего положения Ригальдо не мог рассмотреть ничего. Он пошевелился – и испытал отвратительное чувство. Он был обездвижен. Его ноги были связаны у щиколоток, а руки – за спиной, и он лежал на них – очень неудобно. От осознания этой своей беспомощности его бросило в жар. Сердце стучало, как сумасшедшее. – Блядь... – прошептал Ригальдо, выгибаясь, и попытался перекатиться на бок. – Ох, блядь... Его толкнули в грудь, разворачивая обратно. – Не так, – строго сказала Присцилла, уперев ему под ложечку босую твердую пятку. – Будет лучше, если ты полежишь. Дерьмо, подумал он. Дерьмовей некуда. Она связала его очень заботливо, по всем канонам кино, обмотала липким хозяйственным скотчем руки и ноги, и этот скотч при попытках его разорвать только немного растягивался и врезался в кожу. Ригальдо напрягался, как мог, но добился только того, что передавил кровоток в запястьях и с секундным страхом подумал, сколько он так пролежит и не отсохнут ли руки. Ноги были тоже на совесть опутаны, Ригальдо не мог их освободить. Это был миг полного, чудовищного поражения. – Хватит, – прохрипел он. – Я сдаюсь. Развяжи меня, пожалуйста... – Одна девушка, – перебила Присцилла, – там, в «Санта Розе», учила: они всегда просят развязать их. Потом ругаются, потом плачут... Она говорила об ученицах в своем колледже. Она их обижала, за это ее и заперли. Она вдруг резко наклонилась вперед, нависла над Ригальдо. Ее платье белело в темноте, и лицо по контрасту с ним казалось более смуглым. Темнели провалы глаз. – Такая сука была, – сказала она доверительно. – Эта самая девушка. Он дернулся. Проклятый скотч снова глубоко впился. Ригальдо тупо подумал: этого просто не может быть. Только не здесь, не с ним, не на самом деле. Он ни на секунду не допускал, что это такой розыгрыш. Присцилла была слишком настоящей. От нее пахло дождем, лесом и ванильной отдушкой для машины, ее кожа была все еще холодной и мокрой. Согнув шею, Ригальдо мог даже рассмотреть грязь на ее ногах – наверное, глаза приспособились к темноте. Он вдруг ощутил неуместную злую радость. Он оказался прав. Чертова тварь себя выдала. Теперь у него есть все шансы избавиться от нее навсегда. Исли не сможет закрыть глаза на такое. Он... Его как будто облили холодной водой. Господи, Исли. – Где твоя верхняя одежда? – пробормотал он, думая, что надо вовлечь ее в разговор. Вызвать на контакт. Может быть, ему удастся растянуть скотч и выкрутить руку. Хотя больше всего ему хотелось пересчитать ее головой половицы. – Как ты приехала? – Поймала попутку, – спокойно сказала Присцилла. – Хеллоуин. Водитель не удивился. – А скотч откуда? В трусах принесла?.. Присцилла присела над ним на корточки. – Взяла здесь, в доме. Прошлый раз у меня было время узнать, где что лежит. – Прошлый раз... – Да, когда Исли привез меня в этот дом, – она подняла руку. – Я ходила по комнатам, когда вы спали. И не только. Она растопырила пальцы. Что-то тускло блеснуло. Кольцо на пальце Присциллы было ей велико, потому что изначально было рассчитано на мужскую руку. Его обручальное кольцо. Ригальдо снова ощутил во рту противный вкус желудочной кислоты. Его опять затошнило: он все понял. Эта сука ходила по комнатам ночью, пока они спали, расслабленные и беззащитные, рылась в ящиках и шкафах, забрала с тумбочки кольцо. Может быть, она даже подглядывала за ними, подслушивала, а они и не сдерживались... Ригальдо почувствовал, как запылало лицо. – Я все видела, – прошелестела Присцилла. – Ты совал ему в горло свой член, а потом держал за шею. Вы шумели и делали друг другу больно... У него не было слов. Дебилы. Дебилы. – Это не то, что ты подумала, – быстро сказал он. – Это был просто секс. – Он слишком близко подпустил тебя, – строго сказала Присцилла. – Как ту, Терезу. Я знаю, вы из тех, которые делают больно. Я следила... – Да иди ты нахуй! – сорвался Ригальдо. – Ты ненормальная! Исли – идиот, потакать тебе столько лет! – Никто больше не сделает ему больно, – она поднялась на ноги и вышла из поля зрения. Ригальдо слышал шлепки ее босых ног по полу. Когда шаги скрылись за кухонной дверью, он приподнялся, заерзал, задергался, как гусеница, пытаясь осмотреться. Ситуация была позорная. Конечно же, покидая дом, они ставили его на сигнализацию, но сейчас-то он был внутри и открыл суке сам! Своими собственными руками! Где-то должен быть телефон, он искал его, когда Присцилла чем-то шарахнула его сзади. Он мог бы попробовать наощупь набрать Исли... «Лучше 911», – подсказал мозг. Наверное, телефон остался на диване. Ригальдо докатился до него, привалился боком и с усилием встал на колени. На диване белела «голова единорога». Косила на него безумно-голубым взглядом. Присцилла появилась у него за спиной, когда он, стоя на коленях, локтем выкатывал телефон из-под диванной подушки. – Нет, так не пойдет, – она сгребла его за волосы на макушке и сильно дернула. – Сказала же, полежи. Он выкрутил шею, оставляя у Присциллы в руке клок волос, попытался боднуть ее головой в живот. Если бы получилось ее опрокинуть, он справился бы. Ригальдо все-таки был тяжелее. Он мог бы навалиться и укусить ее, ударить в лицо лбом... Она завалила его, как тореадор на арене. Просто поразительно, сколько в ее тощем теле было силы и ловкости. – Я каждый день отжимаюсь по сто раз и качаю пресс, – певуче сказала Присцилла, садясь на него сверху. – В дурдоме у меня очень много свободного времени. Он застыл, зачарованный преображением. Присцилла перестала говорить с интонациями маленькой девочки. У нее стал совсем другой голос – грудной и пробирающий до мозга костей. Она что-то подобрала с пола, и Ригальдо с каким-то томительным чувством осознал, за чем именно она ходила на кухню. За одним из его превосходных ножей, которые он купил, чтобы освоить готовку. – Ладно, давай договоримся, – выпалил он, сделав глубокий вдох. – Я сделаю все, что ты хочешь. – Я хочу, – она смотрела на него сверху вниз и в темноте выглядела очень красивой, – чтобы ты очень-очень пожалел, что вообще подошел к нашей семье. И с этими словами она аккуратно заклеила ему скотчем рот. А потом, стиснув его бока коленями, как наездница, Присцилла начала его резать. *** Несколько дней назад в приступе самодовольства Исли вспоминал их свадьбу – не регистрацию и не теплый дождливый вечер, а то, что было потом. Они демонстративно ничего не планировали, даже не заикались о чем-то особенном, смех какой, а еще позорно перенервничали и устали, так что в лофт вернулись совсем квелыми. Квартира Ригальдо, зависшая в состоянии «шаг до переезда», встретила их тишиной и легким бардаком, коробками, подписанными «черт знает, откуда взялось, но выбросить жалко» и «осторожно, в ней может быть кот». И среди этих коробок, не включая свет, они вдруг принялись целоваться – Ригальдо первым удержал у выключателя руку Исли, и тот, подумав, что может испортить все какой-нибудь нелепой шуткой, вообще решил не раскрывать рот, кроме как исключительно по известному делу. Они целовались и ощупью двигались между коробок, чудом не наступив на вертевшегося под ногами кота, и все неожиданно получилось чудесно – так медленно и по-особому нежно. Они с упоением целовались и раздевали друг друга, а потом Исли опрокинул Ригальдо на кровать, и все продолжилось, как у улиток – с мягкими объятиями, поцелуями и вылизыванием. И Ригальдо, возвращая ему эти ласки, хрипло сказал: «А прикинь, это правда бы был первый раз», – и совсем не протестовал, когда Исли взял его на спине – очень целомудренно, глубоко и неторопливо. И потом они лежали усталые и разморенные, и когда Исли наконец созрел сказать что-то умное ртом, оказалось, что Ригальдо уже спит, удивительно доверчиво разметавшись. Исли до сих пор помнил свое странное озарение, что вот этот вот человек и есть его муж. И что ему было смешно думать об этом, и ужасно, ужасно счастливо. И когда в гостиной его дома включился свет, первое, что Исли увидел – глаза этого самого человека, широко распахнутые от боли и ужаса, как у бессловесного животного, которое волокут к ветеринару, чтобы сделать прививку или отпилить яйца. – Привет, Исли, – ласково сказала Присцилла. Она была там, на полу, между тыкв, круглобоких и оранжево-уютных, и везде, куда падал взгляд Исли, была кровь – отпечатки растопыренных рук и босых стоп, будто всю его гостиную покрыл пальчиковыми красками ребенок. – В этот раз я решила, что от отпечатков не будет вреда, – Присцилла смотрела куда-то сквозь него. Она сидела, поигрывая кухонным ножом, сильно отклонившись назад, и Исли был виден оголенный живот Ригальдо – весь в глубоких продольных порезах, и голая грудь – тоже. – Это ведь Хеллоуин, любимый папин праздник. Я украсила твой дом, как могла. У нее сделался очень мягкий голос, и Исли с трудом оторвал взгляд от испачканных половиц и поочередно посмотрел сперва на Присциллу, а потом на Ригальдо. Тот дернулся в его сторону и замычал. Он выглядел обессилевшим и измученным. Исли хотел шагнуть к нему – и не смог. В груди знакомо-недобро толкнулось, и он открыл рот, потому что вдруг стало трудно дышать. Сердце принялось лупить часто-часто. Исли бросило в пот, затошнило, голова закружилась. Что-то вибрировало в кармане пальто, но у него не было сил достать телефон. Весь этот долгий счастливый день: и корпоратив, и дурацкие шутки, и густой белый туман над озером, и дождь, и запах запеченной в тыкве свинины, и чужой мальчик, тыкающий в него пальцем – вдруг показался ему недостижимо далеким и незаслуженным. Вся его жизнь будто разделилась на две неровные части, и в одной были десять лет трусости и лжи, а в другой – нож, вздрагивающий живот Ригальдо и глаза Присциллы – огромные, черные и не моргающие. Он десять лет был самонадеянным, безобразным дебилом, он знал, он видел – но не хотел видеть и знать. Ригальдо, глядя на него, замычал громче, отчаяннее. И, преодолевая тошнотворную слабость, Исли оперся о дверь и сказал: – Пожалуйста, отойди от него. Присцилла склонила голову набок и вытерла о платье нож. А потом так же нежно, как она говорила до этого, приказала: – Запри дверь изнутри и брось сюда свой телефон. Исли прижал ладонью грудную клетку – так казалось, что он может сдержать ритм. Он все-таки достал телефон, посмотрел – шесть неотвеченных звонков, «Санта Роза». – Исли, – нетерпеливо повторила Присцилла. – Брось телефон. Или... Глаза Ригальдо распахнулись еще больше. Он заскреб по полу каблуками домашних туфель. Исли выронил телефон. Вытер со лба испарину и протянул руки к Присцилле. – Отдай мне нож. Она не дала приблизиться – молниеносно махнула рукой, полоснула его по раскрытой ладони. Исли уставился на глубокий, набухающий кровью порез. – Сядь за стол, – Присцилла ножом указала ему направление. – Вон туда. Как папа. Я все понимаю, ты приехал домой, ты устал. Помнишь, как мама и папа украшали наш дом на Хеллоуин? Мой самый любимый раз был, когда мне исполнилось десять лет. Лаки был совсем маленьким, а ты – уже таким взрослым, ты приезжал навестить маму, весь такой сияющий и уже очень пьяный, а потом вы с папой курили за виноградом. Ты помнишь?.. – Присцилла... Он вдохнул, сосчитал до пяти. Сердце вроде бы перестало трепетать где-то в пищеводе, и Исли подумал, что у него появился шанс. И сказал своим самым ласковым голосом, каким когда-либо разговаривал с Присс, стараясь не смотреть на Ригальдо, потому что внутренности горели от жгучего стыда: – Детка, я сделаю все, что ты хочешь, но давай сперва отпустим Ригальдо?.. Присцилла смотрела на него, не отрываясь. В ее новом, незнакомом ему, певучем голосе вдруг прорезались странные нотки: – Ты считаешь меня глупой? И тогда, глядя ему в глаза, она коротко размахнулась и пригвоздила бедро Ригальдо к полу. *** – ...папочка был очень хорошим. Я любила его больше всех на свете, а тот мерзкий мужик сказал, что папа хотел уйти. Я бы наказала его, этого мерзкого, я бы наказала и их мерзкую стерву, но когда тот человек ушел, мама с папой стали ругаться. Они ссорились и кричали, кричали, и мне было очень плохо, я должна была прекратить это, понимаешь, я должна была остановить... Ригальдо обморочно думал: «Сука, заткнись». Он понял, что они проиграли, еще когда увидел очень белое лицо Исли и испугался, что того скрутит инфарктом прямо на месте. Но Исли оказался крепче, чем он думал, потому что уже несколько минут зажимал ему бедро, стоя на коленях. Наверное, Исли когда-то был мальчиком-скаутом, потому что когда у него не получилось наложить ремень – сука ткнула слишком близко к паху – просто зажал перерезанные сосуды в ране. Руками. Если бы не это, Ригальдо уже, пожалуй, истек бы кровью, как свинья на бойне. Впрочем, у него все было впереди. Присцилла продолжала извергать на них парад безумия. Теперь она сидела по-индейски на полу со стороны Ригальдо и крепко держала его за волосы надо лбом, сжимая в другой руке нож. – ...Лаки так плакал, так плакал. А потом появился ты. Ты был нам все равно как папа. Меня все устраивало. Я даже была согласна на «Санта Розу». Но я ужасно боялась, что однажды появится кто-нибудь мерзкий, чтобы причинить тебе боль. Та женщина, Тереза, была опасна. Я разобралась с ней. Я рада, что она ушла... Ригальдо закрыл глаза. На какой-то миг он подумал о гадком. Присцилла так ревновала Исли, только ли как племянница? Но, странное дело, чем больше он слушал, тем проще все казалось. Если это и была ревность, то детская, собственническая. Сука была зациклена на чувстве опасности. Она просто «спасала» свою семью, как могла. У него сильно кружилась голова. – Присцилла, – тихо сказал Исли, – ты делаешь плохо. Ригальдо надо вызвать врача. А после этого я поеду с тобой, куда захочешь. Хочешь, в Мексику, хочешь – в домик в горах... будем жить там, как семья... «Что он несет, что он несет, господи». Лезвие, острое и холодное, прижалось к шее Ригальдо. – Не надо держать меня за дуру, – жестко сказала Присцилла. – Иначе я сделаю ему разрез, симметричный с твоей наклейкой. Мы все останемся здесь, в этом доме. Сегодня День всех святых. Мы сядем за стол и будем праздновать, по-семейному. – Прости, – пробормотал Исли, обращаясь явно не к ней. – Прости меня. На его слова наложился громкий звук. Ригальдо смотрел в измученные глаза Исли, зажимающего ему ногу, и даже сперва не понял, что случилось. Стук в дверь. Частая дробь ударов. Пинок, еще один. Кто-то ломился к ним в дом, как медведь. Ригальдо повернул голову. «Вот теперь действительно вся семья», – тупо подумал он, даже не чувствуя удивления. Лицо Присциллы исказилось. Было похоже, что она вот-вот расплачется. – Что ты здесь делаешь? – пробормотала она. – Ты не должен... – Присс! – рявкнул Лаки, стоящий за дверью. Он был в хеллоуинском гриме, вымокший и лохматый, в расстегнутой куртке поверх футболки с костями, настолько неуместный и неожиданный здесь, что это дошло даже до отупевшего сознания Ригальдо. Он тряс ручку двери, а потом, разбежавшись, ударился в стык плечом. Из-за стеклянных стен его голос звучал глухо, но было ясно, что он почти кричит. – Отпусти их, пожалуйста. – Нет, – прошептала Присцилла. – Нет. Она будто становилась меньше, снова превращаясь в испуганную девочку. – Давай же, – Лаки снова ударил в стену. – Позволь мне помочь. Открой дверь, Присцилла, и я заберу тебя. «Идиот, – подумал Ригальдо. – Еще один идиот...» Лаки тут же опроверг его мнение. – Детка, я вызвал полицию, – твердо сказал он. – Они едут и вот-вот будут здесь. Ты должна открыть дверь, Присцилла, я не брошу тебя. Я... – Нет! – завизжала Присцилла. Она наставила нож на Исли, потом опять на Ригальдо. – Ты не должен был видеть... – Но я увидел, – устало сказал Лаки. – Вечеринка не удалась. Я приехал. И... вот. Он говорил с такой поразительной грустной нежностью, что Ригальдо подумал: он действительно очень любит сестрицу. Даже сейчас. Даже здесь. Наверное, до этого дня Лаки Фёрст был единственным человеком, которого Присцилла по-настоящему берегла от себя. Она будто съежилась еще больше, нахохлилась, только глаза сильно блестели. – Я не хочу в полицию, – сказала Присцилла громко. – Они посадят меня в тюрьму. И там я вас с Исли больше никогда не увижу. Лаки замотал головой. Он снова попытался разбить стекло. Бесполезно. Ригальдо помнил: у них очень хороший, безопасный, надежный дом. – Я лучше закончу все это, – Присцилла одним движением оказалась за спиной Исли и оттянула назад его голову. – Сладость или гадо... Что это? Что за звук?.. Сквозь дурноту, головокружение и слабость Ригальдо едва мог понять, о чем она. – Кот, – вдруг сказал Исли. – Это наш кот, Симба. Присцилла криво улыбнулась. – Нет, кот сидит на лестнице. Кто-то ходит, – она дернула Исли за волосы и сказала: – Не двигайтесь, вы, оба... Она сделала несколько быстрых танцующих шагов к двери, ведущей в задние помещения, сжимая перед собой нож. Исли воспользовался этим, чтобы содрать пластырь. – Я тебя вынесу. Я... – Блядь, – провыл Ригальдо, кивком указывая Исли на то, что видит. – Блядь!.. Потому что из задней комнаты навстречу Присцилле вышла Клэр. Она шла в белом платье мертвой невесты, испачканном бутафорской кровью и небутафорской грязью, в фате, приколотой к волосам, и красный огнетушитель плыл в ее руке по вполне однозначной траектории. – Ты еще кто? – взвизгнула Присцилла, прежде чем огнетушитель врезался ей в шею и плечо. Клэр, увлеченная силой удара, слегка промахнулась, но тут же выпрямилась. И, размахнувшись, шарахнула Присциллу второй раз. Та повалилась на пол, оглушенная. Клэр, уронив огнетушитель, пнула упавший нож в сторону и села на лежащую на животе Присциллу верхом. – Я не знаю, что делать дальше, – крикнула она. – Мистер Фёрст?.. Присцилла под ней зашевелилась, и Клэр в панике приложила ее лбом о пол. За стеклянной стеной бесновался Лаки, требуя немедленно впустить его в дом. Лес осветили синие вспышки полицейских машин, или это просто у Ригальдо мерцало перед глазами. – Детка, – Исли прижимал его к себе. – Держись, чуть-чуть осталось... – Иди нахуй, – только и сумел прохрипеть Ригальдо. И наконец потерял сознание.