Blackmail

— Ацуши, что ты о нём думаешь? — Ну… Он милый… — Ты это сейчас серьёзно? — Да…

***

— Общая пара с семьсот тринадцатой? — Доппо сильно удивился, узнав об этом. Последний раз общая пара была четыре месяца назад и больше состоятся не должна была. — Это издевательство чистой воды! Мне хватило прошлого раза, когда этот урод Акутагава разлил кофе на мою тетрадь. Конспекты были уничтожены, а на следующий день был назначен семинар! Как же меня бесят эти неучи!       Куникида возмущался долго. Он ненавидел семьсот тринадцатую группу каждой клеточкой своего тела, а в особенности Рюноске. У них с самого начала не заладились отношения. — Ну-ну, Куникида, Акутагава не такой уж и плохой, — Дазай сказал это с присущей ему апатией. Жизнь в его голосе слышалась только тогда, когда он ругался с Накахарой. — Дазай, у Куникиды есть все основания его ненавидеть, — спокойно говорит Ацуши, перелистывая тетрадь с множество раз обведенными на обложке буквами «Культурология». — Ты побледнел, Ацуши. Давно ты спал? — Три дня назад.       Ночные смены доконали. Жизнь мёдом и так не казалась, а сейчас, когда каждая просьба Рюноске для Накаджимы — закон всё ещё хуже. Ладно там кофе принести, таскать его сумку по всему корпусу филологов, но писать за него рефераты это уже слишком. Ему и на собственные то времени не хватает, а уж на чужие и подавно не хватит.       Каждую ночь он приходит в свою маленькую квартиру с ужасной цифрой на ней «четыре». Каждую ночь он заваливается на небольшую кровать и, доставая телефон из кармана, произносит уже остервенелое время: — Четыре утра… Я снова не высплюсь.       А задания, данные профессорами на дом, были по прежнему не сделаны. Рефераты не дописаны. Конспекты не выучены. Кажется, завтра семинар. Надо готовиться. Ноутбука нет, книги в библиотеке брать надо. Она работает с десяти утра. Семинар в одиннадцать. Он просто не успеет. Физически сил не хватит. — Ацуши~, ты что-то и правда плоховато выглядишь в последнее время. Работа или всё же Рюноске? — Работа, Дазай. — Завтра сдаём литературу. Не забудь отдать мне мои конспекты и придти хотя бы раз на лекцию, — говорит Доппо, поворачиваясь к Рампо, — Я бы тоже не хотел завалить первый же экзамен на третьем курсе. — Ладно, ладно. Я все понял. — зевая, отвечает Эдогава. — Ацуши, ты готов? — Нет, но я был бы признателен тебе Осаму, если ты одолжишь мне хотя бы вопросы. — Да я тебе и ответы дам!

***

      Всё шло на удивление хорошо. Все четыре группы, а конкретно семьсот двенадцатая, семьсот тринадцатая, семьсот четырнадцатая и семьсот пятнадцатая были вполне готовы к общегрупповой работе. Но и тут каждый занимается кто чем. Основная масса семьсот двенадцатой делает целое ни-ху-я.       Рюноске заметил это сразу же, как лекция началась, остальная же часть группы вообще не пришла. семьсот тринадцатая почем-то слушала профессора, что было крайне странным.       Семьсот четырнадцатая группа как всегда полностью погрузилась в работу, а семьсот пятнадцатая готовилась к скорой сессии. Он же, в отличии от всех присутствующих читал. Стивен Кинг «Четыре после полуночи». Весьма интересное чтиво. На самом деле в основном Акутагаву интересовала классика. Данте, Стокер, Паланик, Уайльд, Кенэлли, Дюма и Уэллс — именно книгами этих писателей были забиты книжные шкафы.       Отдельное место имели и японские деятели культуры. Полки были заставлены Харукой Мураками, Юкио Масимой, Кобо Абэ, Ясунари Кавабата, Кэндзабуро Оэ, Нацумэ Сосэки, Рю Мураками, Мурасаки Сикибу и Такэо Арисима. Книг было много, и все они были прочитаны. Ни одна книга не валялась непрочитанной больше двух дней. Вечера были свободны всегда. Единственная книга, которая не была прочитана за все те три года, что лежит в шкафу это Иори Фудзивара «Тьма на ладони». Именно эта книга никак не читалась.       Эта книга всегда напоминала о мальчишке, который в первый же день упал на Рюноске, а потом слёзно извинялся. С самого первого дня Ацуши бесит. С самого первого дня он показался странным. С самого первого дня всё началось.

«Ты действительно считаешь, что зацепил меня ещё в первую встречу? Ты кретин? Хотя нет, можешь не отвечать. Я и так знаю, что тебе всё равно. Ты не перестанешь так думать, потому что ты идиот. Влюбленный идиот.»

      Из самого конца аудитории Акутагава слышит шёпот: — Ацуши-кун, ты сегодня снова работаешь? — Да, Дазай. Тебе лучше вернуться без меня. — Бедняга.       Эти разговоры сильно отвлекают от лекции, но ещё сильнее отвлекает сообщение, пришедшее на телефон.

От кого: Неизвестный абонент.

«Ты знаешь, где он работает?»

      И понятно сразу кто это пишет.

Кому: Дазай

«Да, но будет лучше, если он расскажет сам.»

От кого: Дазай

«Это, конечно, да, но Ацуши — это ходячий мертвец! Он там фуры по ночам разгружает что ли? Да ты вообще его подглазины видел?!»

Кому: Дазай

«Ну, видел, и что дальше? Меня это не касается»

      И Рюноске слышит в живую это дазаевское: «Ну, как всегда». Кажется, улыбается и решает, что Накаджиме не помешает помощь, а в особенности, от Акутагавы.       «Хорошо, я помогу тебе, — думает он, закрывая тетрадь и окончательно переставая слушать лекцию, которую и так не конспектировал. — Потом только жалобы не принимаются.»

***

— Ты сегодня не работаешь. — подходя к парнишке, говорит Рюноске. — Вообще-то… — Вообще-то я тебя не спрашивал.       Минута — и они уже идут в неизвестном для Накаджимы направлении. — Куда?.. — Спасать мою игрушку. — Я не игрушка! — Тебя забыл спросить. Отныне, ты лишь моя кукла. Запомни, тебе же лучше будет. — А если не запомню? — Ацуши выдергивает свою руку и останавливается. — Тогда ты будешь не моей куклой, а всеобщей шлюхой. Этого хочешь? Если да, то вперёд. Тебя никто не держит. — он говорит это расчетливо-холодно, заранее зная, что у Накаджимы не будет выбора. — Это шантаж! — Это извлечение из ситуации собственной выгоды. — В социологи заделался? — Общество — это не моё, а вот литература, совсем другое дело. — Кретин. — Шлюха.       Они ещё немного молчат, а потом Рюноске находит альтернативное решение. — Если тебе не нравится слово «шантаж», то можешь говорить «Blackmail». — Английский? — А ты думал я языков не знаю? — Нет.       И вот в голове крутится фраза, заученная наизусть:

«Could you be my love»