Blackmail

      Люди умирают предсказуемо, бессмысленно, инциденты растворяются во тьме, а истина за ними так и остается нераскрытой.

***

— Слушай… — неуверенно начинает он, — Я правда не могу сейчас уделить тебе и минуты. С восьми у меня смена. — И тем не менее тебе придётся. Заметь, это — не просьба. — Мне правда… — Мне плевать.       Плевать ему всегда. Его окружение уже давно сократилось до шести человек. По большому счету ему никто и не нужен. Он и в одиночестве может сидеть на скамейке и читать книгу. Этого ему не запретишь.

***

— Что читаешь? — спрашивает звонкий женский голос. — Неудавшееся двойное самоубийство у водопадов Акамэ. — не отрываясь от чтения, отвечает он. — Дазай посоветовал? — Да, — он закрывает книгу и переводит взгляд на неё, ласково улыбаясь. — Ты сегодня вернёшься домой? — Я постараюсь. — Хорошо, я буду ждать тебя.

***

      Есть те, кто обладает неповторимым богатством и властью. Есть те, кто сжимаются и плачут от отчаяния. Есть те, кому приказано допрашивать детей. Говоря жестоким, взрослым языком: так устроен мир. — Мир не такой, каким его видишь ты! — вырываясь, кричит Ацуши. Он бы не стал, но улица давно пустует. В холодные ноябрьские вечера улица опустевает ещё часов в пять вечера. Сейчас восемь. Бежать некуда. Кричать некому. Да и его это, собственно, не особо то напрягает. Просто поговорить. — А какой он тогда? Давай же, скажи мне.       И Накаджима молчит. Сказать ему нечего. Единственное, что может выразить его представление об этом мире, — это слёзы. Слёзы полные боли, печали и отчаяния. Жить сложнее, когда ты абсолютно один, но не царь, и не бог своей судьбе.  — Умрёшь — не заметят. Закричишь — не услышат. — Ты ведь знаешь… Знаешь, что мне нечего сказать. — Если ты ничего не можешь сказать, то не порти моё мнение. Это изначально неправильно поставленный факт. Моё мнение — теорема. Её доказательство — ты. — Хочешь сказать… Я закончу, как Дазай? — Снова неправильно все понял. Если до тебя не доходит, то пожалуйста, прекрати пытаться. Это все равно, что тушить огонь бензином. Просто перестань. Сам ведь знаешь, что такие теоремы приносят страдания. — он ненадолго замолкает, а потом, останавливаясь у одного из домов в богатом районе, договаривает, — ты ведь знаешь… — Это моя жизнь. И в ней это важно. Это моя сущность, открытая людям. — Человека рисуют не одежда и внешность, а гораздо в большей степени — психофизика его движений: походка, манера сутулиться или распрямлять плечи, еще тысячи малозаметных деталей, которые для любого профессионала так же очевидны, как крупный текст в детской книжке. — он тихо говорит, отпирая входную дверь. — Так скажи мне снова, что для тебя жизнь? Кто виноват в том, что у одних нет ничего, а у других есть всё? — А никто не виноват. Все люди хорошие, все страдают, и никто не виноват. Это и есть жизнь в самой краткой формуле. Понимаешь? — он заходит в дом первым, на ходу скидывая кроссовки. — Вот она — жизнь, которую вижу я. — Что же касается меня, то жизнь уже успела растолковать мне, что я был холоден как мертвец — и сердцем и плотью. В себе я успел отчаяться напрочь. Но признать это вслух меня не заставили бы и пыткой. До этого момента. Бездомный бродяга, которого презирали и осуждали все, но который, казалось, был этим даже доволен и упрямо шёл своим, хоть и кривым путём, вдруг бесстыдно вонзает зубы в подвернувшийся лакомый кусок, надевает костюм и ботинки и возвращается к праведной жизни. Поступить так мог только человек, не знающий стыда, человек бесхребетный — я.  — Я бы так не сказал. — он оборачивается на Рюноске и улыбается наконец той самой, искренней улыбкой. — По мне ты — очень интересный собеседник. — А по мне ты — дебил-мазохист, который только и ждёт, когда ему жизнь ещё пинка отвесит. — И нет бы «спасибо» сказать! Всё жалуешься!       Они оба как-то неестественно смеются, а потом Ацуши приходит в себя и, наконец-то, осознаёт, что это не его квартира. — Это твой дом? — Да. — Ого… Такой большой.

***

«Я тебя никому не отдам» — самая величайшая в мире ложь в итоге приводит к одному: и отдашь, и предашь, и уйдёшь.»

***

      Первая спокойная ночь в этом месяце. Выспаться такое блаженство. Теперь Накаджиме кажется, что он и душу за это дьяволу продаст. Такому холодному и прекрасному дьяволу с вполне обыкновенным именем Рюноске Акутагава. — Выспался, — тихо говорит он, потягиваясь и случайно задевая однокурсника, — неужели этот день настал? — Я пожалел тебя лишь из уважения к Дазаю. Если бы не он… — Рюноске опешил. Помочь всё равно хотелось. Понимает он этого идиота. Сам в трущобах вырос. — Если бы не он, то жил бы я себе припеваючи и не мучался. — Ой, да ты всегда так говоришь.       Телефон вибрирует на тумбочке, и Рюноске видит надпись на экране: «Одно новое сообщение: Дазай»       Акутагава берёт телефон и идёт на кухню.

От кого: Дазай

«С ним всё хорошо? Вы поговорили?»

Кому: Дазай

«Да с чего бы он меня слушать стал? Он слишком упрям.»

От кого: Дазай

«Только не говори, что он сегодня снова работал! Это просто ужасно! Так жаль его. Акутагава, повлияй на него хоть как-то!»

Кому: Дазай

«Как интересно я должен это сделать?»

От кого: Дазай

«Да хоть как!»

Кому: Дазай

«Сегодня он ночевал у меня и на работу не ходил, но больше я не буду мучаться с детьми. Я вам в няньки не нанимался.»

От кого: Дазай

«Спасибо тебе огромное, Рюноске!»

      Брюнет убирает телефон и возвращается в комнату. Ацуши уже развалился на всей кровати, как на своей собственной. — Придётся досыпать на диване. — сонным голосом говорит он. — Не надо на диван… Я подвинусь. — будто во сне, говорит он и переворачивается на самый край кровати. — Честно-честно подвинусь. — Как маленький. «Ты тёплый. Очень-очень тёплый, — думает Ацуши, поворачиваясь к Акутагаве. — Такой… Такой тёплый.»       Все мысли о нём. Он так нужен. Накаджима не представляет теперь свою жизнь без него. Он, как смысл. И с ним плохо, и без него. А дальше то что? Рано или поздно учёба закончится, их пути разойдутся. Нет, думать о будущем нельзя! Это всё равно, что спросить: «Каким ты видишь себя через много лет?», и ответить: «Мёртвым».       А смерть страшна. Такое чувство, что он пытается сблизить, но рано или поздно всё равно уйдёт. Величайшая ложь в мире имеет свои последствия. Разбитые сердца, океаны слёз. Жизнь — боль. Ни от одного, ни от другого не сбежать.

Никуда не сбежать. Это замкнутый круг.

***

— Закончим раньше, и Мори отпустит. — делая очередную затяжку, говорит Накахара. — Согласен. Завтра, кажется, мы сдаём Культурологию. — стараясь не дышать табачным дымом, прохрипел Рюноске. — А разве не литературу? — Нет, Дазай, экзамен перенесли. — Ну как всегда. — Что ж… Пора с этим завязывать. Кто на этот раз, Рюноске? — Накахара бросает окурок на землю и тушит носком ботинка. — В очередной раз Гильдия, Чуя. — Как же они заебали. Каждый сраный день. — Охохо, крошка Чуя злится! Смотри не лопни! — Осаму снова липнет к рыжему. Они никогда не меняются. — Я бы ударил тебя, но у меня не хватает сил даже на это. Радуйся, скумбрия. — Боюсь, боюсь. — Ближе к делу. Мне бы тоже не помешала подготовка. — Рюноске раздраженно смотрит на напарников и заходится очередным приступом кашля. — Ладно, давайте покончим с этим.       Работа в мафии — и есть бездонность души. Бездонность, потому что переломанные души падают и падают, не касаясь дна, чтобы хоть как-то затронуть черствое сердце. Но нет, ни сердца, ни души нет. Холоден как мертвец и телом, и плотью. Ничего. Это даже хорошо. Ни сожаления, ни угрызений совести.

Все хорошо. Поверь, все просто отлично.