Blackmail

      Через года, века и тысячелетия жизнь не изменит своего предназначения. Она продолжит убивать в людях душу, высасывать из них всё, что есть. Это смысл существования жизни. Умри скорей и перестань мучаться. Перестань страдать.       У каждого есть сердце, но не у всех осталась душа.

***

      Его девиантное поведение уже стало нормой для окружающих. Все привыкли. Этот человек тот ещё садист, и при том, он этого не скрывает. Внешние факты сильно повлияли на его психосоматику и развитие личности. Трудное прошлое не исчезло бесследно. Отступающее от общественных норм поведение изначально являлось активностью. Каждое действие было обусловлено определённой целью — духовной. Хотелось уничижения мира. Созерцать страдания всегда было занятием приятным. Поэтому он покинул то заведение так быстро. Боялся, что улыбка вновь расплывется на лице. Страдания в кайф, но не собственные, лишь чужие приносили неиссякаемое удовольствие. Пытаясь забыть, он нашёл своё забвение. Вены, лезвие и кровь… И снова неудача. Все было просчитано до мелочей. Все, кроме Накахары. Он вытащил Рюноске с того света. С той стороны, где вечно царит мрак, пустота и такая манящая тишина.

Спас…

— Я буду тем, кем намеревался стать, без всяких сомнений. А тех, кто смотрит на меня с высока, я сброшу с высоты из собственной колокольни. — часто говорил он, прежде чем переломать собеседникам кости. — Я не буду ломать ваши жизни. Она у вас одна, а вот кости попадают в мои стандарты. Их двести семь. Думаю, если я сломаю вам парочку, то ничего не случится.       И каждый, кто находился рядом, слышал пронзительные душераздирательные крики. Пробирающие до мурашек. Он — человек, который ненавидит ложь, правду и жизнь. Никакой логики, только личное желание. — Т…твоя жизнь просто ужасна. Мне… Мне очень жаль.       С самого детства другой. С самого детства один. Человек есть существо ко всему привыкающее. Всё начинается в один момент и так же скоропостижно заканчивается. Не страшно. Даже наоборот, хочется туда, в эту пустоту. Родители бросили, в приюте издевались. Вскоре боль стала неотъемлемой частью жизни Накаджимы. Он действительно уже отчаялся. Отчаялся до того, что пытался умереть. Суицид закончился неудачей. Ветка дерева обломилась за секунду до смерти. Было близко, но он жив. Жив, значит, так нужно. И снова та столь манящая тишина осталась позади. Он ещё вернётся к ней. Потом, когда точно никто не помешает. И сделал бы это уже давно, если бы не Акутагава. Только он заставляет жить. — Я бы потопил своих демонов, но, оказывается, эти твари умеют плавать. — Ты действительно думаешь, что смог бы? — Не знаю.       Просто сказать нельзя. Это слишком сложно. Написать, нарисовать, показать жестами гораздо проще. Ему нужно больше, но он не знает, где это больше искать. — Я предоставлен самому себе и нахожусь в полном одиночестве, преследуемый только демонами собственного воображения. — Только воображения? — Нет, жизни.

***

      Цветы, растущие во тьме, как ни крути лишь во тьме выжить и могут.

***

      Когда наступит рассвет, ты поймёшь, что сам по себе ошибка. Когда наступит рассвет, ты выйдешь на балкон с чашкой горячего, чёрного кофе. Когда наступит рассвет, твоё тело полетит вниз и, соприкоснувшись с асфальтом, зальёт все кровью. Когда наступит рассвет, закат будет ждать твою душу.       С самого детства он стремился к людям с характером сильным, несгибаемым, как собственный. Но с этим было сложно. Зачастую попадались лишь продажные твари. И давно бы он свихнулся в таком окружении, но спасала сестра. Именно благодаря Гин его рассудок не помутился, а ум остался трезвым. Он часто мог просто положить голову к ней на колени и, словно в бреду, повторять: «Спасибо. Господи, спасибо, что у меня есть ты сестрёнка.».

***

      Все трое выглядели ужасно. Все трое были замотаны в бинты. Всем троим вчера досталось. — Дазай! Что с тобой случилось? И Накахарой, и… Рюноске. Вы ввязались в драку? — спрашивает не на шутку перепуганный Накаджима. — Можно и так сказать, Ацуши. — отвечает Осаму, зевая. — Заткнись, бинто-потребительная машина. От тебя одни проблемы! Из-за тебя ведь всё! Нахер ты его разозлил? — Ну прости ты меня, Чуя! Я ведь уже извинился! — Перед моими переломанными ребрами извинись! И перед Рюноске! Ему больше всех досталось! — А что… Что с Акутагавой? — Сломанные рёбра, пара растяжений, сотрясение третьей степени, переломанный позвоночник и это далеко ещё не полный список. Он еле до дома добрался и все равно пошёл на пары. — Накахара парировал словами доктора портовых. Укоряющий взгляд на Дазая. — Ему требуется срочная госпитализация, а он, как баран, стоит на своём. Пойду в универ и всё тут. — Кто в-вас так? — спросил Накаджима. — Это работа, Ацуши. — с долей грусти в голосе ответил Осаму.       Накаджима ещё долго смотрит на Дазая, а потом тот кричит: — Хей, Ацуши! Это же Рюноске. Не хочешь с ним поговорить? ___________ Я хочу умереть в мире, где очень много боли. Там, где люди ничего уже не чувствуют. Где       никто уже не знает, что такое любовь. Считайте меня полным блядским идиотом-суицидником, но я действительно хочу этого. Я терпеть не могу всяческие ебучие милости, розовые сопли, и мне это… Нравится. Определённо, я псих, ёбаный лунатик. Никто таких не любит, но являются такими в своей прогнившей до косточек душе. А чем я хуже? Тем, что я прямолинейный, говорю всё, как есть, не скрывая правды, не вру? Я правда не умею врать. От того вы меня ненавидите? Что вам не нравится во мне? То, что я спокойно говорю о своих, пусть даже невыносимо странных желаниях? Но ведь это хорошо… Вы мне так говорили. __________ — Акутагава, с тобой все в порядке? — подбегая к сокурснику, спрашивает Накаджима. — Да. Ещё вопросы? — Ну, Накахара сказал… — парню не дали договорить. — Что тебе там Чуя сказал? — Рюноске медленно повернулся и, казалось бы сейчас убьёт одним только взглядом. — Он сказал, что т-тебе больше всех досталось. — и Ацуши заикается. Ума хватило не перечислять всё, что только можно. — У меня всё хорошо. — он снова разворачивается и направляется к аудитории, куда, собственно, и шёл. — Но ты ведь весь в бинтах и… И ты еле ноги передвигаешь! Видно же! — Не лезь не в своё дело. Тебя это не касается не коим образом. — Но… — Никаких «но». Со мной все в порядке. — отдаляясь от Ацуши говорит он.       Отрицать всё глупо. Он и сам понимает, что ему нужна срочная госпитализация. Учёба важнее. Сегодня у третьегодок их факультета экзамен по культурологии. Пропустить нельзя. Препод больно принципиальный и пересдать не разрешит. Да больно. Да плохо. Да сдохнет. Главное сдать. — И похуже бывало. — немного погодя добавил Акутагава. — Это ещё цветочки.       И он уходит, оставляя Ацуши одного в пустующем коридоре. — Хочу быть таким же как ты. Сильным и настойчивым, — Накаджима улыбается, не смотря на слёзы на щеках, — но мне не дано.

***

— Сдал! Я сдал эту чёртову культурологию! — кричит Накахара на весь корпус. — Господи, я это сделал! Господи! Скумбрия, иди сюда! Я тебя сейчас расцелую! — Чуя, ты совсем на радостях двинулся? — спрашивает Рюноске. — А я и не против. — говорит Осаму, сдавленный объятиями Накахары. — Это же радость, Рюноске! На отлично! Понимаешь? Я сдал это гребаную культурологию на отлично! — Да-да. Дазай, а этот как?  — Во-первых, не «этот», а Ацуши. А во-вторых, он ещё не отстрелялся. Это нам повезло в числе первых пойти. Он предпоследний. — Жалко пацана. Идти в числе последних значит, что препод никакой. Он устал, следовательно зол. Это хуже всего. Был я как-то последним. Так эта скотина меня завалила. Сказал, что я плохо выучил, и что вообще наверное не учил. — О да~, я помню. Ты тогда разбил бутылку вина об мою голову. — Нехер было лезть со своей четвёркой. — Да я уже понял. — Да уж… Правильно говорят: по весне орут коты и студенты, сдающие экзамены. — Накахара валится на холодный пол от усталости. — Два гребаных дня… — Сейчас конец ноября. — отстраненно говорит Акутагава. — Ну да, зимняя сессия в этом году началась раньше. — отвечает Чуя. — О, кстати, у Ацуши скоро день рождения! — кричит Дазай, плюхаясь рядом с рыжим. — Когда? — спросил Рюноске. — Второго декабря. — Через три дня? — Чуя закатывает глаза и кладёт голову на плечо Осаму. — Я никуда с тобой не пойду, скумбрия, но поздравить надо бы. — Угу! Надо бы. — Сколько ему исполняется? — Двадцать один.

***

— Ну что, будешь ещё ко мне лезть со своими распросами? — холодно спрашивает он, давя ногой на грудь. — Знаешь, это очень бесит. Не лезь не в своё дело. Это плохо кончится, причём для тебя. — Я… Я просто хотел помочь. — еле выдавливает Накаджима. Рюноске больно давит ногой. И говорить, и дышать тяжело. — Если хотел мне помочь, то лучше бы просто заткнулся.       Наверное, Ацуши уже валялся бы на холодном полу импровизированной сцены если бы не пилон, так удачно располагавшийся за спиной. Сегодня Акутагава пришёл снова. Вот только зачем? — Я больше так… Не буду делать. П-пожалуйста, прости меня, Рюнос… — и он не может договорить. Его глаза встречаются с холодным взглядом Рюноске и тело пробивает дрожь. — Простите меня, Акутагава-сан. — Так то лучше… — он убирает ногу с груди Накаджимы и разворачивается в сторону выхода. — Я смотрю, тебе нравится прыгать у шеста в таком виде. Раз уж так, думаю тебе не составит труда прийти завтра в универ в чулках и ошейнике? У тебя ведь есть всё это? — и Ацуши кивает головой, боясь гнева собеседника. — Вот и отлично. А если это будет не исполнено, то в универе появится новая весёлая шкура. Угадай, кто это будет. — Я всё понял… — парень опускает голову и смотрит вниз. Не стоило лезть с распросами. Это только разозлило этого ненормального садиста. — Отлично.       Кажется, завтра Накаджиму ждёт весёлый день. А просьба сгонять за кофе нервно курит в сторонке. «Это. Настоящий. Пиздец! — понимает Накаджима. — Самый что ни на есть настоящий!».