Blackmail

Настоящее было не лучше, чем прошлое. И никогда не будет. У тебя либо есть всё, либо нет ничего.

      Слова почему-то врезались в память. Эта женщина кого-то напоминала. Но кого, Ацуши не знал. Большинство воспоминаний его детства утеряны где-то в дебрях памяти. Он хотел забыть, только вот… Он не помнил то, что так старательно пытался убрать из памяти. Его желание исполнилось. Но люди, которые были с ним тогда, живы.

***

      Ацуши любил медпункты. Там были мягкие кровати и тёплые одеяла, но он не любил, когда ему приписывали то, чего у него нет.

» — Я не позволю тебе забрать то единственное, что есть в моей жизни. Не позволю забрать моего Осаму.»

      Этот голос он слышал сквозь сон. Голос Накахары. Ацуши не понимал слепой ревности рыжего. Не понимал и никогда не поймёт. Потому что это глупо. Для Накаджимы Дазай кто угодно, но не возлюбленный. Друг, приятель, наставник, но не тот, кого он любит. Нет, любит, конечно, но не той любовью, которой любит Рюноске. Ацуши любит Осаму по-дружески.

«— Ты не получишь его, жалкий кусок мусора. Осаму только мой. И даже если ты скажешь ему, что я тебя «обижаю», то эта шваль никуда от меня не денется. Эта скотина принадлежит мне! Запомни это и когда-нибудь вспомни…»

— Накахара…       «Почему ты ревнуешь?» — вот что интересовало Накаджиму. Хотя… Да между Осаму и Чуей есть хоть какие-то отношения?

***

      Весь остальной день Дазай не отходил от Ацуши. И пусть экзамен был завален у всех троих, Осаму остался доволен. С Накаджимой все в порядке.       «А если ты снова в обморок упадёшь? — говорил Осаму. — Кто тогда тебя в медпункт потащит?»       Забавные у него аргументы. Если потребуется, Ацуши и сам дойдёт. Не переломится. А вот Накахара сейчас точно лопнет от злости. Нет, сначала убьёт Накаджиму, а потом лопнет. Дазай трясся над другом, как над младенцем, а Чуя ревновал. — Я пойду. — опустив голову, говорит рыжий. — Куда? Чуя, мы же хотели сегодня в… — но шатену не дают договорить. — Расхотел.       Осаму как-то недоверчиво посмотрел на Чую. Резкие перепады настроения не сулили ничего хорошего.       Накахара выходит из аудитории. Он искренне не понимает увлеченность Дазая Ацуши.

***

      В коридорах пусто. Шаги раздаются глухим эхом в ушах. — Хей бестия, поди сюда, разговор есть. — звучит голос позади рыжего. Слишком знакомый, мерзкий и уже порядком поднадоевший. — Иди нахуй, Тацу. Что-что, а твои долбоёбские мысли меня не интересуют. — Чуя сворачивает в право на развилке коридора, но там путь ему преграждает другой идиот. — Ну-ну, — глупый и в то же время жуткий смех, — кроха, не бойся ты так. В этот раз всё законно. — Я знаю, как у вас там всё законно. — рыжий оборачивается, но путь ему преграждает всё тот же парень. Накахара оглядывается в поисках ещё двоих, да хотя бы одного, но они отсутствуют. — Где Рапунцель и Злую Королеву проебали? — Они ушли в столовку. — отвечает блондин. — Ну может, всё-таки выслушаешь? — А что мне слушать? Вы предложите очередную вписку, так? — Гораздо проще, — отвечает альбинос. — Всего лишь вечеринка потока. Сам знаешь у нас четыре группы. Всего шестьдесят шесть человек. А Рождество отпраздновать все хотят. — Обсуждайте с королевой, он вас и нахуй за меня пошлёт, и причину отказа объяснит в красках да примерах. — Но Чуя! — попытался возразить клоун. — Гоголь, Шибусава. Я уже сказал: «Идите нахер». Что-то не устраивает? Вперёд разбираться с Достоевским, я это уже говорил. Гончаров вас лично за дверь выкинет. Да и к тому же, где вы всё это устроите? Сами же сказали, шестьдесят шесть человек на потоке. — У Акутагавы. У него дом с полунивера. Там ещё кафедры четыре поместиться вместе с нашей. — Да вы просто невменяемые! Он вас и на километр к дому своему не подпустит. — Пустит, ему некуда прятаться. — Во всяком случае, до Рождества ещё как минимум месяц. Сами же знаете, что мы только с третьего января, а празднуется до четвёртого. — В ночь. — Блять, ребят. Ну идите нахер. Я сейчас, вообще-то, занят. — Да сто процентов бухать пошёл. — Тебя не касается.

***

      Чуя сидел за этим столом уже третий час, а бумаги все не кончались. Он искренне не понимал Осаму и, конечно, считал себя правым в этой ситуации.       Дверь его кабинета скрипит, и он слышит голос: — Твои пиздострадания никому не интересны. — Подбодрил, блять, называется. — Ты действительно ревнуешь Дазая к этому мальчишке? — А по мне так и не скажешь, да? — он даже не спрашивает откуда коллега знает об этом. Не так уж и неожиданно. — Чуя, — собеседник рыжего тяжело вздохнул, — ты забыл? Так я тебе напомню. Между тобой и Осаму ничего нет. Вы просто напарники, двойной чёрный, коллеги, но в общей сложности ты ему, как и он тебе, — никто! Тебе бы не помешало понять это. — А я и понимаю. Поэтому так себя веду. Если я ему никто, то он с лёгкостью может оставить меня и свалить к этому Ацуши. — Мда… Между нами девушками… — Несмешно, — Накахара откидывается на спинку и страдальчески вздыхает, зачёсывая чёлку назад. — Только тебе, — Рюноске подходит ближе и берёт одну из бумаг, — Серьёзно? Мори дал тебе это? — Как видишь, хуже уже некуда, — говорит Накахара и слышит смешок Акутагавы. — И тебя огорчить? — Попробуй — Они будут праздновать у тебя. — Чего блять? Ты же понимаешь, что я их не пущу? — А тебя и не спрашивали, — Накахара пожимает плечами и встаёт из-за стола. — Ты же понимаешь, что Шибусаве все равно. В один прекрасный день они просто заявятся на твою хату, и единственным способом выгнать их будет массовый геноцид гостей. — Ты же не думаешь, что у меня кишка тонка, и я не смогу выпилить весь наш поток, а следом и всю кафедру? — Рюноске подошёл к окну и, опираясь руками о подоконник, повернулся к рыжему. — Расёмон мне в помощь. — Ну меня же ты убивать не будешь? — усмехнулся Чуя, доставая сигареты из стола. — Давай ты будешь курить, когда я уйду? — Иди нахуй, Рю. Я уже заебался с твоим кашлем. — И что же прикажешь мне делать? — Для начала провериться на наличие туберкулёза. Диаскинтест давно делал? — Не смешно. — Только тебе. — Некрасиво парировать чужими словами. Это называется плагиат. — Это называется память.

***

      Дазаю не спалось. Он так и пролежал всю ночь, думая о Накахаре. Скандалы стали нормой в их дуэте, но шатен всегда старался их избежать. Обычно Чуя не контролировал себя во время ссор и частенько, после очередного скандала, приползал к Осаму на коленях, вымаливая прощение. Он не умел держать язык за зубами. Говорил открыто, в лоб. Он не умел фильтровать поток ругательств в голове и просто вываливал напарнику все содержимое его головушки. Все, что думает о нём. «Тупоголовая скумбрия», « ебучий жираф», « суицидальная хуёвина». У рыжего был богатый словарный запас и неограниченная фантазия. Он мог придумать Осаму новое прозвище за три секунды и послать нахуй за пять секунд.       Все из ссоры были как-будто шуточными, несерьёзными. И так было всегда. Но Чуе этого показалось мало. «Да ты заебал уже! Почему нельзя все сделать так, как надо?! Если ты действительно настолько туп, то будь добр, съеби с глаз моих! А ещё лучше сдохни, чтобы больше ни один человек в здравом уме не страдал от неизлечимой болезни — затупка по имени Осаму Дазай! Сдох-ни по-жа-луй-ста! Все будут ужасно рады, а на твоих похоронах все знающие тебя люди будут танцевать на твоей могиле со словами: «Господи, ты существуешь! Давай, Дазай, нам всем жизнь только проще сделаешь!»       Дазай знал, он ненавидит солнце. Ненавидит его всей душой. Такое яркое и слепящие, от него у Чуи болела голова. Поэтому рыжий предпочитал сидеть дома с бутылкой вина. Пить ему никто не запрещал.       Чуя мог сказать это в порыве гнева, но он не писал, не звонил, не говорил и даже не смотрел. Осаму будто исчез. А сердце разрывалось от боли. Чуя ненавидел. И из всех людей на этой чёртовой планете объектом его ненависти был именно Дазай, который так искренне любил рыжика. Где-то на задворках сознания шатен понимал, что Чуя просто не умеет контролировать гнев.

Дазай знал и всё равно умирал, там, внутри.

      Уже несколько дней Осаму лежал неподвижно. Его глаза были полузакрыты, а губы и лицо совсем потеряли цвет. Он умирал. Медленно разлагался и гнил у себя в квартире. Дазай потянулся за очередной сигаретой. У него не было ничего. Ни жизни, ни мира, ни смысла эту самую жизнь продолжать и хоть как-то за неё бороться. Он неспеша убивал себя. Нет, не физически. Морально.       В этот день звонки продолжались снова и снова. Телефон никак не утихал. Мелодия раздавалась по всей комнате эхом. Но даже мобильник вскоре замолкает. Дазай погружается в пятиминутный сон, из которого его вырывает дверной звонок. Снова кто-то пришёл.       Он лежал неподвижно уже несколько дней. Звонки в дверь становились все настойчивее и настойчивее. В конце концов Осаму поднял своё тело с кровати и, опираясь о стены, добрался до входной двери. Он распахнул её и рухнул на пол. — Господи, Дазай! Что с тобой? — Накахара был напуган. — Ты где блять был четыре дня? Ничего, что я волновался? — Разве? — вот она, такая ненавистная Чуей апатия в голосе шатена. — Да ты поехавший! Ел то когда последний раз?! — А тебе какое дело?  — Дазай, я… — Мне плевать. — Осаму захлопнул дверь, даже не пытаясь выслушать напарника. Он устал бороться со всем этим. Просто устал.

«Мне страшно любить тебя… Ведь если мы целое — то пол человека я…»