Мягкая улыбка страха

      Миэлла даже не разделась, как зашла с улицы, так и села прямо на пол у двери, скорчившись и обняв колени руками. Она не сразу заметила, что я вышел из комнаты, встрепенулась лишь тогда, когда я положил руку ей на плечо. Вскинула голову — глаза заплаканные, испуганные. Шапка, и без того еле державшаяся на почему-то очень лохматых волосах, съехала набок. Даже в полумраке коридора четким темным пятном выделялся синяк на скуле.       Узнав меня, она как-то судорожно схватилась за мою руку.       — Что случилось, Миэлла? — я постарался спросить как можно мягче.       Она мотнула головой и попыталась встать. Это явно давалось ей с трудом, и я подхватил ее под локти, помогая удержать равновесие. Она едва заметно вздрогнула, как будто хотела вырваться.       Я отпустил ее, внимательно глядя на черные спутанные волосы, закрывшие лицо, и пытаясь понять, что именно она чувствует. Страх? Безусловно. Грусть… или все же отчаяние? Тягостную безнадежность…       Пока я гадал, она снова наклонилась, надломленно и медленно, стянула с ног валенки. Пальцы ее тряслись. Когда я уже почти решил, что стоит помочь ей снять верхнюю одежду, она тихо сказала:       — Рэйли… поставь чай, пожалуйста…       В голосе дрожали слезы. Я не нашелся что ответить, молча пошел на кухню. Выполнив просьбу, развернулся, чтоб пойти к ней, но Миэлла уже заходила на кухню. Без полушубка, в одном платье из плотной и теплой ткани — в последнее время она чаще всего надевала именно его, чтобы не мерзнуть. Лицо было почти спокойным, волосы лежали ровнее — явно пригладила руками.       — Что случилось? — спросил я, глядя, как осторожно она опускается на скамейку.       Внутри нарастало ощущение какой-то ужасающей догадки. Вот только…       — Ничего, — блеклая улыбка. В сочетании с темным пятном на щеке это выглядело до дрожи странно. — Просто… неприятности. Работа. Пройдет.       — Ясно…       Я не знал, что еще сказать. В прошлый раз, когда я попробовал спросить ее что-то о работе, она отреагировала злостью. Если подумать, то за все время общения я и так уже понял, что род ее занятий — запретная для вопросов тема. Она могла сама рассказать какой-то забавный случай оттуда — разговор или что-то вроде того, — но не затрагивая то, что делает там.       Тишина нарушалась только сипением чайника. Когда он вскипел, я налил по кружкам заварку, долил кипятку. Притушил огонь в печке.       Миэлла пила с явным трудом. Приглядевшись, я заметил, что ее губы тоже пострадали: обычно лишь чуть полноватые, сейчас они распухли, на них застыли подсохшие корочки крови, какие бывают, если губы сильно обветрятся… и если их много кусали…       Я встал и шагнул к ней почти бездумно. Где-то на грани сознания я почти видел, как происходят эти укусы…       Она вскинула голову, взгляд на миг снова наполнился страхом. Ее щека на ощупь оказалась прохладная, замерзшая. А на шее чуть заметно темнели кровоподтеки — следы от рук. Все это было еще свежим — во всей красе проступит только завтра.       — Кто это сделал, Миэ? — тихо спросил я, все еще касаясь ее щеки кончиками пальцев.       Она едва заметно шевельнула губами и отодвинулась от меня.       — Скажи мне.       Свой голос я слышал как со стороны. Так странно — кажется, так уже было, когда я злился. Только сейчас злости не было. Лишь пустота и напряженность, как натянувшаяся до предела тетива лука. Где-то на грани сознания я вспоминал, как болезненно чужие пальцы впивались в мою кожу везде: плечи, руки, ягодицы, бедра… шея.       — Хватит! — Миэлла вдруг вскочила, опрокинув скамью.       Я моргнул, не понимая, почему она злится и испугана одновременно.       — Хватит, Рэй! — повторила она тише, непривычно обрубив мое имя — ведь всегда говорила «Рэйли». — Ты пугаешь меня! Хватит… Пожалуйста, — сказала она совсем тихо. Торопливо склонилась, пытаясь поднять скамью.       Я помог ей. Миэлла снова села, почти съежилась, как будто очень мерзла. Я сел рядом, подтянув к себе свою кружку.       — Это просто проблемы на работе, Рэйли, — ее голос был уже куда спокойнее. — Пожалуйста, не вмешивайся, ты здесь ничего не сможешь сделать. Я скоро все улажу. Сама. Хорошо?       Я поморщился, но кивнул. Пустоты больше не было, вместо нее все заполнила какая-то досада, наверное, на все разом: на ее проблемы, на свою беспомощность. Ведь как бы я ни злился, я ничего не сделаю. Я ведь не могу сказать просто: «Не работай». На что ей тогда жить? Снимать место для сна?..       — Миэлла, почему ты не хочешь просто переехать сюда? — вырвалось у меня. — Ведь так будет намного удобнее для всех. Ты же все равно постоянно здесь, не высыпаешься толком из-за этого…       Она покосилась на меня, чуть удивившись. Помолчала. Допив чай, сказала чуть неловко:       — Я не хочу, Рэйли, правда.       — Но почему? Ведь…       — Ну пожалуйста, не надо! — она снова занервничала. — Хватит! Я просто не могу сюда переехать, вот и все. Давай… давай я все потом расскажу тебе, ладно? Через пару недель.       Я кивнул, нахмурившись. Я правда не слишком понимал причин, но… Должно быть, со стороны всегда они непонятны? Я для посторонних, должно быть, словно схожу с ума. Она в силу каких-то своих ощущений не хочет жить здесь. Так просто бывает, у каждого свои причины…       — А пока… давай просто поговорим о чем-нибудь, — торопливо предложила Миэлла. — Расскажи мне про проверку. Я думала, ты с нее вернешься позже.       Она чуть улыбнулась, хотя в улыбке чувствовалась неловкость — наверное, поэтому она и села там в коридоре, не раздеваясь. Думала, что одна в доме.       Когда я закончил рассказывать, ее улыбка стала уже совсем искренней, живой.       — Здорово, Рэйли… Двое из пяти… Я рада за тебя, правда!       Я снова прислушался к ее ощущениям. Страх полностью исчез, она была спокойна и чувствовала себя в безопасности. Спросить или не стоит?.. Миэлла прямо дала понять, что не хочет обсуждать ничего, да и у эльфов не принято лезть в душу… Но ведь я живу среди людей, а у них нет такого запрета. Впрочем, большинство шаен зачастую лезут слишком нагло и туда, куда не следует, и это изрядно раздражает… Я почти уже решил молчать, но тут вдруг вспомнил, что Лиэсс всегда расспрашивает обо всем. И ее, и меня. Просто умудряется спрашивать так, что это не выглядит запредельной наглостью с его стороны.       Она улыбнулась мне совсем тепло и открыто, и я решился.       — И все же ты чем-то огорчена. Может, скажешь все-таки, что случилось? Хотя бы вкратце, без подробностей.       — Рэйли… — она чуть растерялась и замялась, но не занервничала.       — Миэ, я ведь тебе всегда все рассказываю, — как бы невзначай сказал я. — Разве это не значит, что я могу рассчитывать на то же самое с твоей стороны?       Она покосилась на меня в явном замешательстве.       — Разве ты не доверяешь мне? — подумав, добавил я.       Она прикусила губу, раздумывая.       Вообще, это не слишком честно. Все же я рассказываю ей далеко не все. Про Лиэсса… про нас с ним — так и не рассказал, просто потому, что молчал он. Да и не знал я — как можно говорить о подобных вещах? Это чересчур откровенно… Последняя моя фраза и вовсе была давлением и игрой на ее привязанности ко мне. Такое хорошо для дипломатической беседы, но не слишком хорошо для… друзей? Впрочем, эта мысль пришла и ушла. Совесть не шелохнулась.       — Я… — она нервно сглотнула. — Меня один клиент достал… Но скоро все уладится, правда.       — Достал? Кажется, мягко сказано, — осторожно высказал я. — Может, я бы…       — Нет-нет, он больше меня не тронет. Честное слово!       Мне кажется, или уверенности в ней недостаточно?       — Ты уверена? Может, я или Лиэсс могли бы тебе помочь?       — Нет, Рэйли, ну правда, — она вымученно улыбнулась. — Я почти разобралась, как быть… хочу кое-что сделать, это все наладит, но пока не хочу рассказывать. Можно, Рэйли? Ты не обидишься? — на этих словах она чуть встревожилась, явно опасаясь этого. И поспешно добавила: — Я совсем скоро расскажу, правда! Буквально через пару недель, как только сделаю.       Взгляд Миэллы был совсем замученным и уставшим. Наверное, не стоит ее доставать… лучше передать это все Лиэссу, ему расспросы удаются куда лучше. Да и он ее дольше знает, сможет разговорить, наверное…       — Ловлю на слове, — я улыбнулся ей, и она облегченно заулыбалась в ответ.       Какое-то время пили чай молча. Однако ей явно было больно, и я задумался, а точно ли ничего не могу сделать. «Клиент достал» — что ему от нее могло быть надо? Не хотел платить? Хотел… чего-то, чего она не хотела делать? Какие вообще бывают проблемы у проституток?.. И если он достал, может, я мог бы его припугнуть? Но тогда нужно, чтоб Миэлла взяла меня с собой, показала, кто ее достает, и… что «и», я придумать не мог. Честно говоря, вообще с трудом представлял себе то место, где она работает. Знал, что бордель, но что там внутри вообще?.. И кто?       Я покосился на девушку. Она о чем-то задумалась, подперев рукой здоровую щеку. Теплое платье было довольно закрытым, до самых ключиц — в таких, на мой взгляд, она выглядела куда лучше, чем в открытых. Впрочем, все проститутки ходят в открытых, это я уже успел понять. Наверное, даже мог понять зачем. Наверное.       Нет, но все же, какой прок в том, что грудь настолько открыта? Ведь все равно же для секса шлюхи раздеваются, почему платье не может быть закрытым? Ведь так красивее…       — Рэйли… — вдруг окликнула меня Миэлла. — А расскажи мне про ваших богов… я слышала, что их трое вроде как, но подробней не знаю.       Ей правда интересно?.. Я удивленно взглянул на нее.       — Расскажешь? — она смотрела с искренним интересом.       Я вдруг подумал, что совсем привык к ней — да, у нее черные глаза, и в первое время нашего знакомства это навевало неприятные воспоминания. Но ее глаза совсем другие. Теплые. Ласковые. Время лечит? Пожалуй, так и есть. И, наверное, Миэлле тоже сейчас лучше будет отвлечься от своих проблем. А значит, нужно разговаривать. О чем угодно.       — Правильно слышала, — подтвердил я медленно, подбирая слова. В конце концов, почему бы и не рассказать? Это не запрещено. — Есть две Извечные сестры, Артанэ и Илэйнэ. Они олицетворяют собой жизненный цикл, рождение, смерть, и то, что между, — по сути, можно сказать, что они олицетворяют собой практически все. Илэйнэ Благая — это радость, свет, жизнь вообще. Артанэ же — фатал, судьба, смерть. Есть и третий. Алиедан, брат их, Молчаливый и Вечный Охотник. Он — это сила и духовность.       — И кто из них главный?       Сперва я не особо понял смысл вопроса. Потом дошло.       — У нас нет главных и… неглавных. Боги просто есть, они не вмешиваются в нашу жизнь. Им нет дела до нашей жизни, смертные для них слишком незначительны.       — Как так? А как тогда они вами правят?       — Они и не правят. Богам не нужно правление смертными, да и вообще не нужно то, что нужно нам, они… они просто другие. Они сотворили этот мир, или, вернее, просто появились вместе с ним и дают ему жизнь одним своим существованием. До людей им нет особого дела… Впрочем, Артанэ порой любит вмешиваться — и то, она ничего не делает специально, больше просто наблюдает. Порой наказывает сообразно своему ощущению справедливости. Вообще, жизнь любого смертного слишком мало имеет значения для мира в целом. Даже самые влиятельные, правящие многими судьбами, — лишь осенние листья перед вечностью. Так что смертные просто живут, а боги — просто есть. Никто никем не правит.       — Хм… а кто же тогда… — Миэ задумалась, подбирая слова. — Кто вам говорит, что хотят боги, если они ничего не хотят? Они ведь не хотят, я правильно поняла?       — Никто не знает, чего хотят боги. Мы не думаем об этом… Потому что гадать можно бесконечно, а узнать — никак, пока не умрем.       — А как же жрецы? Разве они ничего не знают?       — У нас их нет.       — Как так? — я ощутил ее растерянность. — А кто учит вас молитвам, проводит богослужения, обряды рождения и смерти, кто напутствует словом божиим… ухаживает за храмами?       Какие все-таки она иногда смешные и странные вопросы задает.       — Хочешь сказать, у вас всего такого нет?.. — она была безмерно удивлена, и это почему-то показалось мне забавным и милым одновременно.       — Угадала.       — Но как же…       Она замолчала, явно не зная, что сказать.       — У нас и храмов нет, честно говоря, так что не за чем ухаживать, — я улыбнулся ее непонимающему взгляду. — Есть только маленькие… святилища под почти открытым небом. Небольшая площадка из камня или дерева, маленький алтарь, столбы, увитые лианами и цветами. Нет специальных людей, которые бы ухаживали за ними, — обычно это делается либо эльфами из ближайших поселений, в рамках обязательных общественных работ, либо просто кем-нибудь по желанию души.       — А обряды? Рождение и смерть, свадьбы? — ее интерес был неподдельным, таким же, как у Лиэсса обычно, но еще более чистым и непосредственным.       — Это все более светское, чем у вас… — уловив ее недоумение, я сформулировал иначе: — Просто все не совсем так, как у вас. Большинство обрядов проводится в присутствии родственников и близких, заверяет обряд… кто-нибудь из Старших, уважаемых. Делается запись в специальной книге — ну, это как и у вас, насколько я помню. Есть красивые ритуалы, но в целом, нет никого, кто занимался бы только этим. Да и не нужно, все и так знают, что им делать.       Повисла тишина. Миэлла, кажется, задумалась, чуть сгорбившись на скамейке. А я не знал, что еще рассказать. Но тишина показалась неожиданно давящей, и я почти надеялся, что она задаст какой-нибудь вопрос, чтоб я мог говорить дальше.       Она вздохнула. Как-то очень осторожно прислонилась к моему плечу головой. Помолчав еще, тихо спросила:       — А как же исповедь? Кто отпускает вам ваши грехи?       Я замешкался ненадолго, пытаясь понять, о чем она вообще. С трудом вспомнил непривычное для нас слово — исповедь. Когда я был ребенком, это было одним из тех трудных понятий, которые я подолгу разбирал и учил…       «Это как если ты пойдешь в святилище и будешь говорить сам с собой, только шаен идут в свою церковь и говорят с богом, но не напрямую, а через специального посредника, который называется жрец, помнишь, мы проходили жреца?»       Так рассказывал мне старший брат, Эльтар, подбирая слова, чтобы мне, мелкому, стало понятно. Люди идут в церковь, чтоб рассказать про свои грехи, и почему-то думают, что если расскажут, то будут прощены… Чувствует ли мой брат себя виноватым в том, что со мной случилось? В моем изгнании?.. Хоть немного? Хотел бы Эльтар, чтоб как шаен: сходил к специальному человеку, все рассказал — и прощен?..       Я вряд ли узнаю, он — наследный принц, его будут беречь, и из Леса одного не выпустят, а может, и вовсе не выпустят никогда… Я не узнаю, чего он хочет, не узнаю, жалеет ли он хоть немного обо мне, не узнаю ничего…       — У нас нет такого понятия, как исповедь, — наконец сказал я, с усилием вынырнув из мыслей. — Мы иногда ходим в святилища, говорим там… иногда обращаемся в своих мыслях к богам, но никогда не ждем ответа, ведь им нет дела до смертных. Впрочем, там все равно становится легче. Словно мысль о великих бессмертных сущностях облегчает тяжесть жизни. Мы идем туда, чтобы побыть одни. Чтобы понять, что с нами происходит и почему. Чтобы решить, что делать дальше…       Я говорил, и каждое слово давило тяжестью. Я никогда не увижу святилище — еще одно «никогда» в длинном, очень длинном списке того, что теперь недоступно.       — Как… ужасно, — Миэлла чуть сильнее прижалась ко мне. — Не понимаю, как вы так можете…       — Так — это как?       — Без исповеди, — тихо сказала она. — А как же без нее? Если на сердце становится тяжко… Если грехи давят на душу… Так тяжело, что почти не можешь дышать временами. И только после исповеди и молитв жриц становится чуть легче. Когда понимаешь, что не все потеряно, что Единый смотрит на тебя и плачет о твоей душе, о твоем спасении и прощении…       — Ерунда, — раздался у двери резкий злой голос.       Лиэсс шагнул в кухню из темноты коридора — и когда только успел прийти?.. Миэлла вздрогнула и поспешно отодвинулась от меня. Я недоуменно взглянул на нее, потом на него. У меня снова появилось ощущение, что они… поссорились? Но из-за чего?       — Единый не плачет по тебе, Миэ. Богу плевать на твою душу. Если он вообще есть, в чем я сомневаюсь, — голос Лиэсса был до странного злым.       От его резких слов Миэлла снова вздрогнула.       — И хватит уже маяться глупостью, чем таскать пожертвования в храм, давно бы…       — Ты не понимаешь! — с жаром перебила его Миэлла. — Да ты… ты… — Она вдруг вскочила. — Ты просто не понимаешь ничего!       — Что я не понимаю? Для чего зря тратить деньги, которые ты, между прочим, нелегким способом зарабатываешь? — ядовито сказал Лиэсс.       Миэлла вспыхнула злостью.       — Тебе что дело до моих денег! — она рванулась к двери.       Лиэсс преградил ей дорогу.       — Ты посмотри, до чего ты дошла! — резко сказал он. — Жалкое зрелище. Я молчу о том, что ты себя гробишь, я принимаю твой выбор и помогаю чем могу… Потому что могу понять, для чего это, если ты просто пытаешься заработать на лучшую жизнь! Но чтоб просто отдавать деньги зажравшимся жрицам, которым на тебя наплевать, особенно ей, она же просто тебя использует…       Миэлла настолько быстро взмахнула рукой, что Лиэсс не успел отшатнуться от пощечины.       — Не смей так говорить про нее! — прошипела она. И выскочила из кухни.       Лиэсс чуть растерянно дотронулся до щеки. Шагнул в коридор.       — Миэ, не глупи! Я же о тебе волнуюсь! — крикнул он ей вслед.       Ответом ему был оглушительный стук захлопнувшейся двери.       — Да ну ее… — пробормотал он, возвращаясь на кухню. — Выскочила, даже не оделась толком. Ладно хоть, с собой взяла…       Он налил себе чай и сел.       Я молчал, недоумевая, что это сейчас было. Конечно, они порой спорили… Я помню даже, мне однажды тоже показалось, что они злятся друг на друга… Но они ни разу не разговаривали настолько грубо. Ни разу Лиэсс не говорил с ней с такой злобой, такими ядовитыми словами. Да что вообще на него нашло?.. И что за «она»?       — Не понимаешь? — спросил Лиэсс.       Я поднял на него взгляд. Он смотрел прямо на меня, лицо было спокойным, но я чуял, что он все еще немного злится.       — Признаться, не слишком.       Он отпил чай, явно подбирая слова. Вздохнул.       — Не люблю я богов, как ты уже мог заметить… — усмехнулся мрачно. Я кивнул. Не заметить было трудно. — Миэ… мне не нравится ее работа. Лучше бы работала прачкой, один хрен для здоровья вредно… И я давно предлагал ей переехать ко мне, чтоб зря на ночлежку не тратиться. Только она уперлась… — пробормотал он с прежней злостью. — Да ладно, ее жизнь, ее проблемы. Так нет же. Она просто до одури хочет свой дом, но то и дело жертвует свой заработок в храм. Как будто без нее жрицы прямо помрут с голоду, особенно Верховная, — ядом из его голоса можно было травить крыс. — Как будто без нее мало они денег из людей выкачивают. Да одних земель у церкви столько, что на сдаче в аренду можно припеваючи жить, налоги-то они не платят.       Я не знал, что на это сказать. Человеческая церковь… пожалуй, в целом я был согласен с Лиэссом. Жречество действительно было освобождено от налогов и податей, и у них было множество земель, которые зачастую сдавались в аренду купечеству. Да и та жрица в церкви Единого… Та самая, что смотрела с затаенным удовольствием на принимающую благословение Миэллу. Та самая, что назвала меня Изгнанным за грех. Лиэсс говорил про нее, я был уверен.       Во всем этом было что-то нечистое. Только вот…       «И только после исповеди и молитв жриц становится чуть легче…»       Странные слова Миэллы, они были непонятны и чужды мне, но… Столько боли в них было! Настоящей, искренней, застарелой… Если бы Лиэсс мог это ощутить, он бы не ударил ее ядовитыми словами…       Я почти уверен, что он прав: с тем храмом и Верховной что-то не так. Но какая разница, куда Миэлла выбрасывает деньги, если ей от этого хоть немного легче?..       Лиэсс с раздражением отодвинул чашку, чуть не уронив ее на пол. Я недоуменно взглянул на него и тут наконец понял, почему его движения излишне резкие… Он был не совсем трезв. Запаха мало, почти неуловим, потому я и не учуял сразу — видимо, пил совсем немного. Но хватило, чтоб подстегнуть и так всегда явную язвительность.       — Что ты молчишь? — требовательно спросил он. — Осуждаешь? Ага… ты считаешь, что я с ней слишком жестко, верно? — он рассмеялся невесело. — Только вот иногда без жесткости никак. Невозможно без нее человека сдвинуть с насиженного плохого места…       Лиэсс резко вскочил и шагнул ко мне. Заглянул требовательно в глаза.       — Ты понимаешь, Рэй? Ты же видел, как она выглядит. Не место ей там, Рэй! Но задумалась она об этом только сейчас… Когда появился ты… И снова есть надежда, что у нее откроются глаза…       На мгновение мне показалось, что я ничего не понимаю. Откроются глаза… На Верховную и религию? Но при чем здесь мое появление?       — Лиэсс, я не понимаю.       Он усмехнулся невесело.       — Она смотрит на тебя с восхищением, и это помогает ей задуматься о своей жизни.       — Все равно непонятно, — покачал я головой.       Он улыбнулся уже мягче, спокойнее.       — Забудь. Может, мне самому просто слишком хочется надеяться… Напрасно я обидел ее. Надо будет извиниться, но об этом я подумаю не сегодня… Что же до сегодня, у меня были другие планы…       Он вдруг шагнул ко мне. Теперь он стоял буквально вплотную, глядя на меня сверху вниз. Его глаза в полумраке казались темными и пристальными.       Он потянулся ко мне — медленно, плавно, — чтобы поцеловать. Я растерялся. Ему бы успокоиться, наверное, зачем он…       Но он, кажется, считал иначе. Его руки легли мне на грудь, мягко и в то же время уверенно. На мгновение мне захотелось отодвинуться. Или же наоборот, подождать, что он будет делать?..       — Лиэсс, зачем… — все же выговорил я.       Он коснулся пальцем моих губ, как бы призывая к тишине, и я замер. Неужели он собирается… Как тогда, с вином? Пил, чтоб подстегнуть решимость, но почему тогда без меня? Вопросы без ответа будили во мне сомнения, а его ладонь тем временем плавно прошлась по моей шее, скользнула на затылок, чуть сжала волосы, вызвав мурашки по коже. В какой момент он оперся коленом на скамью, чтоб удобнее было наклониться ко мне поближе, я даже не понял.       — Перестань. Лиэсс…       Слова прозвучали неубедительно даже для меня. Я чувствовал смятение. И сомнения. И опасения. Но в то же время что-то внутри не давало остановить его резко, не давало разозлиться. Любопытство? Желание… Зайти дальше?       Прикосновение его губ показалось теплым, ласковым, но лишь поначалу; почти сразу оно стало настойчивым, требовательным. Я несколько растерянно ответил на поцелуй. Что на него нашло?.. Интересно, а тогда, когда мы пили вдвоем, я тоже был таким же — порывистым, резким, и, пожалуй, по-своему волнующим? Если посмотреть со стороны?       От его языка и рта тянуло привкусом терпкого вина. Было странно это ощущать, и я целовался с ним, пытаясь прочувствовать свои и его ощущения одновременно. Сегодня его возбуждение казалось каким-то лихим, резким, порывистым. Словно… перед боем, мелькнуло сравнение.       От пальцев на моем затылке хотелось поежиться — но совсем не хотелось прекращать. И все же я дернулся в какой-то момент, попытался отодвинуться от его руки — слишком будоражаще, слишком ярко. Мы пошатнулись, и он упёрся рукой в стол, чтоб поймать равновесие.       Я мог бы отойти, но вместо этого сдвинул руку с его плеча на шею… Горло. Замер, прижав пальцы к его коже. Теплая, с быстро-быстро колотящейся жилкой, от нее не хотелось убирать руку… Лиэсс снова коснулся губами моих губ.       — Хочу тебя, знаешь? Очень…       От его слов стало жарко. Он и я, неужели мы могли бы, вот сейчас…       Он осторожно положил руку на завязки моих штанов. Я схватил его за руку, удерживая, но он не остановился, положил вторую руку на мою, погладил, явно пытаясь расслабить.       — Хватит, — я сдавил его запястье сильнее, — прекрати.       Он не слушал меня… Злоба внутри вспыхнула так ярко, что я чуть не ударил его прямо по лицу.       — Я же сказал, хватит! — вместо удара я просто хорошенько встряхнул его за плечи.       Лиэсс молча замер. Он смотрел на меня, я — на него. Он не шевелился. Стоял, опершись коленом на скамью, едва ли не смирно, несмотря на явное возбуждение. Спокойное умиротворяющее тепло его эмоций сбивало злобу — она отхлынула так же резко, как и появилась.       Он смотрел на меня, и был поразительно красив — взгляд темный, пристальный до мурашек, губы приоткрыты как в ожидании поцелуя. Было в нем что-то темное, будоражаще-яркое, и в то же время я чувствовал, что он не причинит мне вред. Что я в безопасности рядом с ним.       И когда он снова потянулся ко мне, я не оттолкнул. Пахло вином и мятой. Его ощущения мешали связно думать, проникали в сознание и оставались там, смешиваясь с будоражащим ожиданием — кажется, уже моим. Он придвинулся совсем близко, губами коснулся шеи. Поцелуи и укусы вспыхивали на коже. Но когда его руки снова коснулись моих штанов, я схватил его за запястья.       — Рэ-эй, — выдохнул он, снова возвращаясь к моим губам. — Я… не сделаю того, что было. Чего ты боишься. Только… вот увидишь, Рэй. Пожалуйста… Доверься мне.       От жаркого шепота, щекочущего губы, по спине ползли мурашки.       Я ведь все равно успею остановить его? И он меня услышит…       Его руки под моей рубашкой уже казались чем-то невыразимо правильным и нужным. Но он снова коснулся штанов… Опять царапнуло собственной неприязнью, скорее к себе, чем к нему. Я стиснул зубы, пытаясь не думать ни о чем, неприязнь мешала, почему я не могу просто успокоиться, ведь он не сделает ничего страшного, не сделает, ведь правда, не…       Да и ничего неожиданного не происходит. Он ласкал меня руками, а я ласкал его… И у меня получилось. Я смогу, и в Бездну всю неприязнь и страхи! Ощущение бравады изрядно успокоило и даже почти расслабило.       Лиэсс вдруг прикрыл слегка глаза. Гибко соскользнул со скамьи на пол коленями. Дотянулся губами до моего живота под полурасстегнутой рубашкой.       Что он собирается делать, неужели?.. Все мысли испарились разом, когда он полоснул взглядом снизу вверх, захватывая губами мой член. Глаза шалые, темные в полумраке… А потом мыслей и вовсе не осталось — только какой-то сумбур внутри, мешанина своего и чужого.       Он насаживался ртом, жарким и влажным, не сводя с меня взгляда, словно гипнотизируя, — и я не мог сдвинуться с места — да и не хотел. Я не думал ни о чем, мыслей просто не было. Не было холодного песка, не было пьяного смеха, чужих рук, забирающих у меня мое тело, — не было ничего, что мешало раньше. Только его губы и рот, его глаза, от которых я никак не мог отвернуться, и мои стоны — тоже жаркие, нет, горячие, непристойные, протяжные… Я быстро кончил под этим пристальным гипнотизирующим взглядом — прямо ему в рот, судорожно хватаясь за стол, чтоб не упасть.       Лиэсс улыбнулся. Плавно поднялся с колен, все так же глядя мне в глаза. Облизнул губы. Сел ко мне на колени, лицом к лицу, и поцеловал — медленно, вдумчиво, снова вызывая какую-то мешанину эмоций внутри и сумбур ощущений чисто физических.       Не знаю, сколько мы целовались, но в какой-то момент я неожиданно для себя понял, что он без штанов — кажется, он снял их, когда отсасывал? И где моя обычная внимательность?..       Лиэсс чуть откинулся назад, изогнувшись в пояснице. Улыбнулся шальной улыбкой, от которой меня снова бросило в жар. Скользнул рукой по своему телу, провел по ягодице… Я не мог понять, что он делает… ласкает себя сзади, но зачем… Он чуть приподнялся, и тут до меня дошло.       Первым порывом было вскочить. Не знаю почему. Зачем он собирается?.. Ведь ему необязательно так делать, идти на это… Это ужасно, страшно, ему будет больно…       Вскочить не удалось. Лиэсс поцеловал меня, одной рукой мягко удержав за горло, другой — продолжая растягивать себя пальцами.       Я только прикрыл глаза, сил вскочить уже не было. Если те давние, самые первые поцелуи с ним казались никакими — безликими, лишенными любых чувств, если тогда, поначалу, было все равно, целоваться или нет, всего лишь бессмысленные прикосновения губ, — то сейчас… После той самой ночи, когда я убил шаен, поцелуи с Лиэссом словно стали другими. Яркими — как попадание стрелой в мягкий бок оленя, как солнце после выхода из темной пещеры, как… Какими и должны быть поцелуи…       А потом Лиэсс приподнялся, придвинулся ко мне ближе, кожа к коже, — и снова опустился, судорожно вздохнув, — я ненадолго ощутил его боль, и… Потом, утром, я уже не мог вспомнить все в деталях. Осталось в памяти только его сбившееся дыхание мне в шею, ритмичные приподнимания, горячая кожа его бедер под моими ладонями. Его торопливый шепот «Айл ди шэйве, меар лариан». И безумная смесь ощущений, напрочь лишающая способности думать. Головокружительный восторг от происходящего. Задыхающаяся нежность. И благодарность.       Только одна мысль мелькнула в голове, когда мы легли прямо на полу и я почти уже засыпал под его ровное дыхание: почему не он меня трахнул, а наоборот. Неужели хотел показать на своем примере, что не так это и ужасно?..