Мягкая улыбка страха

      Рынок Калерны кишел людьми. Дощатые прилавки ломились от самых разных товаров. Множество разнообразной еды, пучки веток с разных деревьев и почему-то — поленья. Ровные, с аккуратными спилами, сухие, они лежали связками на телегах. И люди их покупали. Первой мыслью было — продают дрова, тем, у кого они кончились. Я видел такое не раз. Но дрова закупали целыми телегами — эти же поленья брали по одному, максимум два, несли их осторожно, словно нечто ценное. Дети, нетерпеливо подпрыгивая рядом с родителями, улыбались, гладили шершавую кору.       Я обернулся к Лиэссу с вопросом.       — Ага, — усмехнулся он, поглядев в ту сторону. — Глянь-ка, Миэ, снова продают солнечные поленья.       — Солнечные?.. — не понял я.       — Ну да. Их сжигают на зимнее солнцестояние, во дворе дома. Чтобы солнце, что дерево впитало летом, помогло пережить темные ночи Безвременья.       — Разве их не следует летом, в летнее солнцестояние, заготавливать всей семьей? — вспомнил я наконец людской обычай.       Безвременьем люди называли три ночи — две перед зимним солнцестоянием, самым коротким днем в году, и одну после. Брешь между двумя годами, когда нет ни привычного времени, ни привычных границ. Время, когда вершатся судьбы, когда людской Бог закрывает глаза, отворачиваясь от своих детей, и снова возвращается только после последней ночи, после самого солнцестояния.       А полено сжигали в ритуальном костре в последнюю — самую опасную — ночь Безвременья, и жар огня отгонял нечистых духов. Причем дерево обязательно должно быть плодовое. Неважно, яблоня или лесной орешник, главное, чтоб давало плоды, которые можно употреблять в пищу.       — Мы-то с Миэ летом и заготовили, — ответил тем временем Лиэсс, разглядывая торговцев поленьями, активно зазывающих народ. — Но не все вовремя чешутся. Вот некоторые и придумали с лета готовить побольше да продавать. Кстати, не уверен, что они их именно в солнцестояние готовили, скорее перед осенью напилили на скорую руку, и все, — ехидно добавил он.       «Богу угодные…» — донесся до меня отрывок слов зазывалы.       Лиэсс поморщился.       — Вот еще из недавних выдумок, — он понизил голос, — церковь придумала, мол, святить эти поленья надо, или они все равно что бревно из дров на зиму: никакой силы не имеют. Все церковникам денег мало, — он оглянулся, проверяя, точно ли Миэлла его не слышала.       Она не слышала. Склонилась над прилавком, переливающимся цветными огоньками в лучах солнца.       — Любит украшения, ну точно сорока, — улыбнулся Лиэсс.       Миэлла с явным сожалением оторвалась от разглядывания. Подошла к нам.       — Миэ, Рэй устал от людей, — как ни в чем не бывало вдруг выдал Лиэсс. — Давай разделимся, чтоб побыстрее. Ты иди купи индейку, а я гляну фруктов.       Она ушла, едва кивнув.       Миэлла с самого утра ходила как пришибленная. После борделя мы сперва вернулись домой, накормили ее, нагрели воды для мытья. От помощи в смазывании синяков она отказалась наотрез, но мазь взяла. Потом все вместе отправились на рынок — праздничный стол должен ломиться, такой обычай.       Подождав, пока она отойдет подальше, я спросил:       — Ну и зачем ты придумал мне усталость?       Мне и правда не нравилось здесь находиться, слишком много народа и шума, благо хоть на меня почти никто не косился, спасибо зимней одежде. Но мы пришли сюда совсем недавно, и я ничего не говорил об усталости, да и вид у меня точно усталым не был.       Лиэсс беспечно улыбнулся.       — Да так, я просто хотел ее спровадить ненадолго… Выберем ей подарок. Праздник же.       Потянул меня за руку к тому прилавку, который она разглядывала недавно.       — Конечно, не настоящие… но настоящие нам точно не осилить, а украшения она любит, да вечно жалеет на них деньги тратить, только в том и ходит, что я дарю…       Полный торговец торопливо заулыбался, стоило нам приблизиться.       — Замечательные украшения для ваших любимых и близких! Их оценит любая женщина, поверьте! Настоящие камни практически за бесценок!..       Лиэсс хмыкнул.       — Эти настоящие сделаны в местных стекломастерских, и у меня есть там парочка знакомых, так что могу отличить. И вообще, предлагать фальшивку барду… глупое занятие, любезный, глупое. Я же потом по всем тавернам тебя ославлю.       Торговец пожевал губами недовольно, оглядел Лиэсса. Тот, продолжая улыбаться, снял шапку. Волосы на солнце казались до невозможности яркими.       — Ага… — выдал торговец глубокомысленно. — Кажись, видел я тебя. Толково поешь, про Ланиран там, все дела… Эх… Ладно уж, дам за настоящую цену. Выбирайте.       Стеклянные камни блестели на солнце. И совсем простенькие, неровные, явно из неудачно отколотых кусочков. И очень красивые, формой как настоящие камни, словно бы ограненные. Несколько месяцев назад я бы вряд ли стал обращать внимания на подделки. Настоящее лучше. Но я был уверен, что Миэлла обрадуется этим украшениям. Может, наконец улыбнется легко, как обычно. И камни будут переливаться в свете свечей совсем не хуже настоящи…       — Ну, выбирай что-нибудь на свой вкус, а я на свой, — Лиэсс бесцеремонно начал перебирать украшения.       — Слушай… — я вспомнил про деньги. — А как же за них платить?       — Ты же мне отдал свою зарплату. Так что я оплачу. Считай, что ты и купил, — отмахнулся он.       — Но… Ты же сам говорил, на них только и можно, что скудно прожить месяц…       — Рэй, ну хватит, — укоризненно шепнул он. — Ты слишком много думаешь о том, о чем не стоит думать.       Вздохнув, я присмотрелся к украшениям. Наверное, лучше что-нибудь на шею…       

***

      Остаток дня — кроме тренировки, последней в этом году, — и весь следующий день заняла уборка. Мыли все, что только можно: полы, стены, шкафы, вообще все поверхности. На подоконники поставили деревянные плоские вазы с шишками и фруктами в них. В каждой комнате развесили еловые и сосновые ветки. Вечнозеленые деревья — словно символ жизни; в этом и эльфы, и люди придерживались одинаковых взглядов. Ажурная скатерть украсила стол, плетеные салфетки прикрыли тарелки, шкафы запестрели засушенными цветами.       Миэлла молчала. Старательно бегала с тряпкой, носила воду в тазах, нанизывала цветы на сплетенные ниточки, чистила овощи для салатов, месила тесто на пироги. Иногда я чувствовал ее боль, но уже меньше, она разошлась от движения, затаилась. Только грусть и подавленность не делись никуда.       Впрочем, когда я вернулся вечером, когда мы разожгли повсюду свечи и сели ужинать все втроем, она уже почти улыбалась. Лиэсс ее не доставал лишними вопросами, но я был уверен, что он просто выжидает. Стоило Миэлле уйти в свою комнату — он хитро мне улыбнулся и пошел следом за ней.       Я остался один. Тихо потрескивали свечи. Сегодня мы зажгли их куда больше обычного — в Безвременье не должно быть темноты в доме. Забавно, но разные людские обычаи, касающиеся праздников, во многом перекликаются с нашими. Ведь на Равноденствие мы тоже избегаем темноты и никто не должен надолго оставаться один: это все равно, что остаться наедине с мертвыми и неупокоенными душами. А вот во время людской встречи нового года мы спокойно остаемся в одиночестве, и ничего ни с кем не случается страшного. То ли духи избирательны — человека берут только в его праздник, эльфа тоже, — то ли просто выдумки это все…       Огоньки вокруг создавали ощущение тепла и спокойствия. А еще напоминали… Ведь именно здесь, всего пару ночей назад…       Так странно. Все эти недели, месяцы после тех самых слов «Я помогу тебе и в этом…» — я ждал. Ждал, когда это случится. Не был уверен, что случится, но все равно ждал — и боялся. Страх порождал злобу каждый раз, когда Лиэсс пытался меня поцеловать или прикоснуться ко мне, но он не отступал. Терпеливо, медленно, как можно более ненавязчиво — он пытался снова и снова. Пару раз получил за это, однажды я чуть не сломал ему руку — но не испугался.       Я снова и снова не понимал, почему он просто не отступит, зачем ему эта возня со мной — опасная возня. Что я дерусь куда лучше, я понял очень быстро…       Я представлял себе, как он меня трахнет, — и боялся. Боялся так сильно, что почти хотел его уничтожить — просто убрать источник страха. Боялся каждый раз, как пытался представить… Но чего именно? Ведь это уже делали со мной, тогда, в пустыне, и даже не раз. Я даже не помню, сколько их было, помню только запах немытых тел, боль и тошнотворный ужас. Но так или иначе, меня уже трахали, так чего же бояться? Боли? Нет, я знал наверняка, что с Лиэссом так не будет. Он и нож в руки в постели вряд ли взял бы, и делать больно намеренно не станет, а просто немного физической боли, естественной и обычной, я вынесу легко. Страха? Тошнотворное ощущение бессилия, осознание, что не можешь предотвратить нечто унизительное… Но Лиэсс слабее меня. Мне просто нечего бояться.       И все же думая, представляя, я ни разу не допустил мысли, что может быть наоборот. Что это я буду его трахать, сжимая пальцами его бедра, притягивая их к себе все сильнее. Теряя голову от тихих стонов, от его расслабленного лица с приоткрывшимися губами. Было так хорошо, так хорошо просто не думать ни о чем плохом…       Я коснулся пальцами столешницы. За нее я хватался, когда… От собственной улыбки стало тепло. Что тут сказать? В очередной раз человек — наверное, самый необычный из людей, — удивил меня.       Но… ведь рано или поздно должно быть и по-другому. Он захочет меня, и тогда… Что мне тогда делать? Я не смогу…       — Рэй.       Я вздрогнул, вскидывая голову. Я и не заметил, как Лиэсс зашел на кухню. Он стоял в дверном проеме, пристально глядя на меня. Спокойный, сосредоточенный. Я чувствовал себя застигнутым врасплох, хотя всего лишь думал, а ведь он не мог знать, о чем я думаю. Не мог же?..       Лиэсс подошел ко мне, чуть наклонился, мимолетно касаясь губами виска.       — Слишком много думаешь, Рэй, — мягко сказал он. — Просто не думай об этом.       — О чем? — я подавил желание поежиться.       — О том, о чем думаешь, — лукаво улыбнулся Лиэсс.       — И о чем я думаю? — напряженно спросил я.       — Не знаю, — он продолжал улыбаться. — Но это тебя огорчает. И ты порой слишком много думаешь, а это мешает расслабиться. И вообще, надутые эльфы — жуткое зрелище, помнишь? — он попытался слегка щелкнуть меня по носу, но я отклонился, еще не успев понять, что он хочет.       И рассмеялся, не удержавшись: очень уж у него было нарочито разочарованное лицо.       Фыркнув, он снова сел за стол.       — Что-нибудь узнал? — спросил я, имея в виду Миэллу.       — Не-а… — рассеянно отозвался Лиэсс, очень сосредоточено глядя на свечу. Потом проморгался, встрепенулся, перевел взгляд на меня. — Нет, я пока ничего не спрашивал. Нельзя давить на человека, если хочешь что-то узнать. Сперва нужно стать ближе. Показаться безопасным. Другом.       Я изогнул бровь.       — Хм, втереться в доверие, значит… Это как ты со мной?       Лиэсс смутился.       — Ну-у… Можно и так сказать, хотя мне не нравится формулировка… Слишком… циничная… — он с беспокойством покосился на меня.       Я улыбнулся, чтоб его успокоить. На самом деле я и правда не видел повода для беспокойства. Что он меня приручает, я понял и так, без его ответов. И не видел в этом ничего плохого.       Он чуть расслабился, снова уставился на свечу. Но очень скоро вдруг вскочил. Я вздрогнул, тоже поспешив встать.       — Не напрягайся, — тут же улыбнулся Лиэсс. — Мне просто надо кое-что записать… пару строчек… ты иди пока спать ложись, я быстро!..       

***

      На следующее утро Миэлла казалась еще более подавленной, чем накануне. Завтрак прошел в тишине. Лиэсс то и дело зевал: явно не спал совсем. Когда он зашел на кухню и недоуменно огляделся, словно не особо понимая, где находится, я только отвернулся, пряча улыбку. Когда на него «накатывало», как он это называл, он всегда переставал спать. Тут же устраивался в любой пустой комнате со свечой, листом бумаги и чернильницей. И в ближайшие полусутки его можно было не ждать; казалось, что писать он может бесконечно.       — Я завтра после обеда уйду, — сказала Миэлла, глядя в тарелку с почти не тронутой едой. — Праздничного. Устроим же?..       — Дурацкие у вас там порядки, — проворчал Лиэсс, кое-как справившись с зевотой в очередной раз. — Еще в Солнцестояние работать…       Миэлла резко встала, обдав меня возмущением.       — Потому что такие вот порядки! — запальчиво сказала она, глядя на Лиэсса. — Какие есть. Еще вопросы?!       — Да, почему бы тебе не поработать кем-нибудь дру…       — Потому что! В прошлые две зимы уже наработалась прачкой, спасибо, до сих пор руки ломит! Вообще, тебе легко говорить — побренчал на гитаре, поулыбался, вот и заработал! — выпалив все, она выскочила из кухни.       Лиэсс поморщился.       — Нет ничего хуже злой женщины… — снова широко зевнул. — В итоге на Солнцестояние будет там торчать… Ладно, я что-нибудь придумаю. Только сперва спать… Слушай, помой посуду, а?..       И поспешил выйти из кухни, не дожидаясь согласия. Я только хмыкнул, принимаясь убирать со стола. Конечно, посуду сегодня должен был мыть Лиэсс. Ну да что с барда взять? Пусть отсыпается…       

***

      Утром в Солнцестояние я завтракал один. Лиэсс ушел ненадолго в одну из таверен, подзаработать. Обычно с утра людей там было мало, но сейчас уже начались праздничные дни, и народу хватало. После завтрака я пошел прибраться во дворе — и увидел Миэллу. Она сидела на полу прямо в коридоре, обняв колени руками. Подняла на меня взгляд и тут же опустила.       — Ты чего здесь?.. Я думал, ты еще спишь.       — Тебя жду.       Ее тихий голос был чем-то неправильным. Надломленным… Я присел рядом с ней, ожидая, пока она заговорит дальше.       Некоторое время Миэлла молчала. Напряженно сжимала пальцы.       — Я… мне нужна твоя помощь, — выдавила она наконец.       — Какая?       — Мне надо сходить кое-куда… — почти выдохнула она. — Я… не хочу одна, я… — она вдруг рассмеялась, почти звонко — слишком звонко, а под смехом дрожали слезы. — Ты же понимаешь, о, конечно, ты понимаешь! Ты ведь тоже так боялся выходить в город, когда еще только стал жить здесь, ты… Ты можешь меня понять. А он не может. Да и то место… Он никогда этого не понимал, — слезы в голосе стали отчетливее.       — Я схожу с тобой, — поспешил сказать я, надеясь ее отвлечь. — Куда тебе нужно?       — В церковь… — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       Я только поморщился. Человеческая церковь мне не нравилась. Слишком чуждая, слишком неправильная для меня. Несущая скрытую угрозу: я хорошо запомнил слова той жрицы, и они мне совсем не понравились. Но не отпускать же Миэллу одну.       — Он так всегда на меня сердится за церковь. Он не понимает, что мне это нужно. Не понимает… — Миэлла со всхлипыванием вздохнула. — Он вообще на меня часто зол в последнее время, думает, я не замечаю, старается скрыть, но я-то чувствую. Он никогда не верит в то, что я чувствую…       Я молчал, не зная, что сказать. Если подумать, я тоже замечал, что Миэлла словно бы стала больше раздражать Лиэсса. Именно в последние пару месяцев, раньше он к ней относился теплее, хоть и подкалывал при каждом удобном случае и без. Но тогда это были теплая ирония, дружеские шутки, сейчас порой прорывался острый и холодный сарказм. Хотя Миэлла не совсем права. Также я замечал его беспокойство и тревогу — за нее, за ее состояние. И если вспомнить его недавние слова — «снова есть надежда, что у нее откроются глаза». Он связывал эту надежду с моим появлением… Он ждал чего-то не слишком мне понятного, надеялся… но, возможно, злился, что ждать слишком долго… Я не был уверен, что правильно все это понимаю. Стоило бы у него спросить напрямую, но наверняка расспросы только будут его злить. Меня бы злили. Пожалуй, не сейчас. Я понаблюдаю еще немного.       

***

      Бело-золотой храм, строгий и излишне пышный одновременно, встретил нас пустотой.       Под высокими сводами, расписанными религиозными картинами, царила тишина. Перед постаментом, где стоял когда-то гроб, застыла коленопреклоненная фигура. Услышав наши шаги, она неспешно поднялась с колен, обернулась.       Женщина средних лет, закутанная почти с головой в бесформенные белые одеяния. Благожелательно-застывший взгляд. Равнодушие внутри.       — У вас что-то срочное? — голос тоже был каким-то ненастоящим. Застывшим. — Сегодня Солнцестояние…       — Я знаю, — чуть нервно сказала Миэлла. — Мне бы… Верховную жрицу увидеть… Пожалуйста, я просто… не смогла прийти на Церемонию.       Женщина смерила ее долгим застывшим взглядом, как бы размышляя.       — Я спрошу, примет ли она вас, — выдала она бесцветно и медленно удалилась.       Миэлла тихо вздохнула, сцепляя пальцы.       — В Солнцестояние нельзя ходить в церковь? — поинтересовался я.       — Нежелательно. Жрицы молятся Создателю в этот день, а люди должны приходить до того, как начинается Безвременье, за два дня до Солнцестояния. Позавчера, то бишь. Ну или завтра можно, но я не смогу…       Тишина угнетала. Чуть помолчав, я снова заговорил:       — Миэ… зачем тебе нужна эта жрица?       Она почти испуганно вскинула на меня взгляд, облизнула пересохшие губы.       — Я… мне просто надо на…       — Здравствуй, дитя мое, — глубокий звучный голос Верховной жрицы заставил Миэллу подпрыгнуть от неожиданности. Я обернулся, возможно, чуть резче, чем следовало. — Ты пришла. Я ждала тебя позавчера.       Белизна одежд, сложенные в естественном и простом жесте руки на груди. Отрешенный и доброжелательный взгляд темных глаз на бледном лице. Чистая молодая кожа и что-то неявное, непонятное и старое во взгляде. Обращаясь к Миэлле, она смотрела на меня, и под этим пристальным взглядом мне невольно захотелось поежиться.       Подавив неуместное желание, я шагнул в сторону, открывая Миэлле обзор. Взгляд жрицы не преследовал меня, теперь она смотрела на Миэллу… но мне все равно казалось, что ее взгляд направлен на меня.       — Мать-настоятельница, — выдохнула Миэлла, порывисто шагнув вперед и еще более нервно заламывая пальцы. — Я не смогла прийти, я…       — Тсс… — жрица мягко улыбнулась. — Я понимаю и не сержусь. Идем. Исповедь ждет.       Она повернулась и пошла к маленькой неприметной двери. Миэлла двинулась следом, не сводя с нее зачарованных глаз. Я нахмурился. Исповедь?.. Ну, что ж… Я хорошо понимал, почему Лиэсс так зло говорит про церковь. Я и сам не мог понять и принять этот странный людской обычай. Возможно, и никогда не пойму.       Однако я не мог забыть слова Миэллы, сказанные недавно: «И только после исповеди и молитвы жриц становится чуть легче…». Непонятные, чуждые мне слова, в которых ощущалось столько застарелой боли. Нет, я не буду осуждать ее. В конце концов, я слишком хорошо ощущаю ее боль, чтобы осуждать за желание избавиться от нее, и неважно, какими путями. Если б еще не эта Верховная с жутким пронзительным взглядом…       Тишина угнетала. Дверь, за которой скрылись Миэлла с жрицей, была прикрыта неплотно, но сюда звуков не доносилось, я стоял слишком далеко. Та женщина с равнодушным взглядом больше не появлялась, впрочем, и хорошо. От нечего делать я прошелся взад-вперед по постаменту, против воли вспоминая бледное лицо с синяками, мутный желтоватый зрачок, который я потом закрыл, не выдержав мертвого взгляда… Похороны были так недавно, если подумать, но от воспоминаний делалось тяжело на душе. Мое невыполненное слово. Родители девочки, почти обвиняющие меня, что я не смог ее спасти. Грусть Миэллы, от которой отвернулась подруга…       От воспоминаний стало еще более неуютно. Вспоминает ли это Миэлла, заходя сюда? Ведь она в церкви, наверное, бывает довольно часто. Только вот почему? Мои соплеменники ходят в святилища, чтобы подумать. Остаться наедине со своими мыслями. Очистить душу. Помогают ли Миэлле эти исповеди и пожертвования?.. Помогает ли ей жрица и как? Мне она кажется опасной и неприятной, холодной и жестокой; но Миэлла явно ее очень уважает и восхищается ею. И если та правда ей помогает, значит, так и надо…       Я вспомнил удовольствие, с каким жрица смотрела на коленопреклоненную Миэллу во время благословения. И повел неуютно плечами. Боюсь, Миэлла все же ошибается. Она не знает жрицу по-настоящему, доверяет ей, но жрица едва ли заслуживает доверия… Люди слепы. Они не чувствуют эмоции так, как мы. И жрица пользуется этим, чтобы казаться для своих приверженцев лучше и ближе, я почти уверен… Думая об этом, я осторожно подошел поближе к маленькой дверце. Прислонился к стене рядом.       Миэлла торопливо говорила что-то, в голосе дрожали слезы, но я не мог ничего понять, слишком тихо и неразборчиво. Наверное, я не должен подслушивать… Однако вместо того, чтобы отойти, я чуть наклонился, придвигаясь ухом поближе к двери. Эльфийский слух лучше человеческого, я смогу услышать. Только еще немного громче, ну же…       — Я не могу больше, не могу… Что мне делать? Я… — Миэлла всхлипнула и замолчала.       — Нужно потерпеть, хорошая моя, — жрицу было слышно лучше. Явно чувствовалась привычка говорить четко, чтоб слышал каждый. — Всем нам Единый посылает свои испытания; все мы искупаем каждый свои грехи.       — Но ведь… — слова перемежались с невнятными всхлипываниями и неразборчивыми словами. — Только новые добавятся… Я боюсь… А вдруг… Не хочу больше убивать, понимаешь?..       — Дети, зачатые во грехе, не должны видеть свет. Ведь тогда вся их жизнь будет полна страданий… Родная моя, ты ведь знаешь это, — голос жрицы неожиданно показался мне ласковым, теплым.       Я замер, не понимая. Даже глаза прикрыл, пытаясь ощутить лучше. Странное чувство… Что-то теплое, нежное, ласковое. С затаенной скорбной болью. Сострадание? От жрицы?..       Всхлип Миэллы.       — Ты ведь мое чудо, светлая хорошая девочка, я не хочу, чтоб ты видела, как страдают твои дети, понимаешь?.. А они будут страдать. Рожденные во грехе всегда страдают, таков наш мир… Ну же, идем ко мне, родная, — еще больше теплоты в голосе. — Плачь. Скоро тебе станет легче. Я рядом, я всегда мыслями с тобой.       Всхлипы — чуть более приглушенные, и в то же время словно их перестали сдерживать. Словно Миэлла уткнулась ей в плечо и плачет, уже не скрывая слез.       А я чувствовал волну тепла и сострадания от человека, от которого никак этого не ожидал, и настолько растерялся, что не знал, что и думать. Неужели я ошибся тогда?.. Неужели…       В конце концов, эмпатия может меня подвести? Наверное. Ведь и от Роваса, этого странного шаен, одного из начальников стражи или кто он там, я тоже не ощущаю эмоций — никогда. Всегда один и тот же доброжелательно-спокойный фон. Мог ли я ошибиться? Может ли сострадать Верховная жрица храма Единого бога людей?..       Нет, — говорила память о том коротком моем разговоре с ней.       Может! — убеждал дар эмпатии. И сострадает. Так тепло и со сдержанной скорбью в душе, что хочется склонить голову и закрыть глаза, погрузившись в ее ощущения.       Через некоторое время Миэлла снова заговорила, уже чуть спокойнее.       — Знаешь, я очень хочу бросить это все… Но кто-то должен… Так я искуплю свои грехи. И помогу тебе… Правильно я говорю? — голос Миэллы почти ровный, просьба — едва заметная, но она не просто просит — жаждет услышать подтверждение.       — Ты все понимаешь правильно, хорошая моя, — голос жрицы полон теплой, ласковой улыбки. — Я же говорила, что ты чудо.       Не удержавшись, я придвинулся к двери вплотную, пытаясь разглядеть в щель, что там происходит.       Жрица сидела, прямая и спокойная, с чуть склоненной к Миэлле головой. Добрая, нежная улыбка на губах, волосы, спадающие на лоб. Миэлла прижалась к ней, словно прячась в ее неожиданно крепких и тесных объятиях. Боль, идущая от Миэ до этого, словно чуть поутихла. Как будто она и впрямь укрылась от нее в руках жрицы.       Я смотрел — и не мог отвести от них взгляда. Это завораживало. Почему так?..       Мне вдруг до дрожи в пальцах захотелось увидеть глаза служительницы Единого. Когда видишь глаза и одновременно чувствуешь вместе с кем-то — это словно усиливает ощущения… Глаза Миэллы я уже видел, и в них всегда было то, что и внутри; каковы же глаза жрицы? Неужели они…       — Я потерплю еще немного, — сказала Миэлла куда спокойнее. — Ведь можно только немного?       Жрица погладила ее по волосам. Коснулась губами виска — легко, нежно. Любяще.       — Конечно, родная. Думаю… да, хватит. Я как раз успею все уладить, — снова улыбнулась. — И тогда ты сможешь жить спокойно и счастливо.       Миэлла на миг прильнула к ней сильнее. Потом со вздохом встала.       — Мне пора, меня ждут. Нужно еще успеть на праздничный обед, — она старательно улыбнулась. — А потом… меня ждет работа.       Я поспешно отпрянул подальше. Уставился в потолок невидящим взглядом, делая вид, что рассматриваю одну из изображенных там сценок. Но сами изображения словно сливались в одну бесформенную массу: я никак не мог перестать прислушиваться к ощущениям жрицы… Неужели они настолько…       — Иди с миром, моя хорошая, я буду молить Единого, чтобы он дал тебе сил все вынести, — голос жрицы раздался так близко от меня, что мне опять с трудом удалось удержать себя в руках и не подать виду.       Миэлла молча кивнула.       — И помни: за каждый клочок тьмы в душе однажды придется заплатить, — голос жрицы был чуть наставительным, но по-прежнему потрясающе мягким.       Не удержавшись, я все же обернулся. Неужели ее глаза действительно так теплы?..       Прямой равнодушный       (злорадный)       взгляд был направлен прямо на меня.