Мягкая улыбка страха

      В четвертый день нового года я проснулся от голосов за дверью. Говорили в коридоре, у самого выхода на улицу.       — Ты же понимаешь, что тебе нужно оттуда уйти? — очень спокойно спрашивал Лиэсс.       — Я не могу, Лис, ну хватит. — Миэлла сильно нервничала. — Это слишком большие деньги. И борделю, и чиновникам, чтоб вычеркнули из списков… Слишком много. Я должна доработать хотя бы до лета.       — А что изменится летом? Все равно придется платить чиновникам. Хватит жалеть деньги…       — Я не могу, — казалось, Миэлла вот-вот заплачет. — Тебе легко говорить, но я не могу так. К тому же, зачем… И вообще, — она вдруг перешла в наступление. — Почему ты снова начал уговаривать? Помнится, ты так навязчиво на уши приседать еще в первый год знакомства перестал. С чего вдруг сейчас?       Лиэсс молчал.       — Ну? Что заткнулся? — допытывалась Миэлла.       Я слушал, не спеша выходить или показывать, что проснулся. Мне и самому был интересен ответ.       — Стало слишком опасно, — наконец с явной неохотой ответил Лиэсс. — Тот твой клиент… раз он на тебя так запал, значит, не отстанет. Ты можешь… пострадать слишком сильно. Он покалечит тебя рано или поздно… Я знаю таких. Тех, кто наслаждается, причиняя другим боль… Они никогда не могут остановиться. Им нужно все больше и больше.       — Все будет хорошо. Осталось несколько месяцев…       За ее нарочитой бодростью скрывалось отчаяние.       — Хватит, Миэ! Ты снова себя обманываешь. Не пойму, так нравится, что ли?! — Лиэсс потерял терпение. — Не будет ничего хорошо! Летом ты снова найдешь причину не уходить… Снова треклятые деньги! Почему ты просто не переехала ко мне еще давно? Ты все равно столько здесь делаешь! Чем тебе это не дом? Или нравится себя продавать? Ради чего? Правда ради дома, или… Или это она? Жрица? Я прав?       Звонкий хлопок — кожа о кожу. Резкая напряженная тишина. Снова хлопок, уже входной двери.       Когда я вышел, Лиэсс рассеянно потирал щеку, глядя на закрывшуюся дверь.       — Дура, — пробормотал он. — Просто дура…       — Ей тяжело, — заметил я, глядя на него.       — Знаю, — сказал он тихо. — Только у меня дурное предчувствие… Она права, я долго не доставал ее этим вопросом. Но тогда я не чуял, что все будет плохо, а сейчас… — Он скользнул по мне отрешенным взглядом. — Знаешь, Рэй, про меня часто говорят, что я хорошо владею словом… Как вышло, что я не могу найти достаточно убедительных слов всего лишь для какой-то женщины?       Я молча пожал плечами.       — Вот и я не знаю… — вздохнул Лиэсс. — Но я что-нибудь обязательно придумаю… — он снова перевел взгляд на меня. Нахмурился. — Снова кошмары?       — Просто плохо спалось, — попробовал я уклониться от ответа.       — Что тебе снилось?       Я стиснул зубы, пережидая вспышку гнева, которую он словно бы не заметил. Сколько можно? Две ночи, полные кошмаров, сегодня была третья, — и каждый раз он спрашивал, что мне снилось, пытался влезть в это, проникнуть в душу, — слишком пытался, слишком лез, слишком…       — Я не хочу рассказывать.       — Рэй… — он осторожно коснулся моего локтя. — Может быть, станет легче, если расскажешь?       — Мне не станет легче, — отчеканил я.       — А вдруг? Давай обсудим, вместе подумаем, что и почему приснилось… Может быть, это поможет… как бы стереть неприятный сон.       Стеретьегоклятуюфальшивуюулыбку.       Вместо ответа я просто развернулся и ушел в комнату, бросив напоследок:       — Прости, Лиэсс, я не буду об этом говорить.       Его тревогой меня на мгновение захлестнуло, но он больше ничего не сказал.       

***

      Подняться из пепла…       Пеплом обратилась вся моя прежняя жизнь. Восстал ли я после этого? Смог ли подняться? Или все еще стою на коленях, сломленный и разрушенный? Сгоревший в костре, разведенном руками брата?..       Весь день я не мог найти себе места. С Лиэссом говорить не хотелось, Миэлла… с ней я бы поговорил. О чем-нибудь незначительном, неважном, простом. Именно таком, какое сейчас мне и было нужно. Она не смотрит так, как он, — слишком понимающе, слишком глубоко. Она тоже умеет догадываться о многом, но не ловит суть так, как Лиэсс, она просто ощущает, не всегда толком понимая, что именно. С ней сейчас было бы спокойнее…       Я не понимал, зачем праздники длятся так долго. Как можно столько дней сидеть без дела? Для чего людям столько дней отдыха?.. Бесполезного, ненужного, который они тратят совершенно бездарно, на алкоголь или что там еще они делают…       …Это словно клетка, в которой нечего делать. Остается только сидеть, глядя в окно, задремывая в итоге, убаюкиваясь медленно падающим снегом. Или тренироваться во дворе, но весь день не потренируешься, да и домашние дела вроде уборки снега занимают слишком мало времени. Читать было нечего. Мне пришло в голову, что стоило бы попросить у Лиэсса глянуть то, что он пишет, — пожалуй, давно стоило это сделать. Лучше читать, чем думать все свободное время о прошлом… Но сейчас я не хотел говорить с ним.       То и дело я думал, зачем вообще пошел в Калерну. Нет, конечно, здесь все сложилось лучше, чем могло бы, но… Но ощущение клетки вокруг не покидало меня. Это раздражало и тревожило, потому что я не мог понять, с чего вдруг я чувствовал себя так паршиво. Ведь до Солнцестояния здесь было вполне уютно, так какого?..       Промаявшись весь день, я лег спать пораньше в надежде выспаться.       Серая мгла предрассветных сумерек не давала разглядеть, кто стоит у окна. Я ощущал чей-то тяжелый взгляд на себе. И леденящее презрение. Еще толком не раскрыв глаза, я испытал желание взяться за нож. Так будет спокойнее.       Рукоять в ладони и впрямь помогла. Проморгавшись, я сел, пытаясь понять, кто в комнате.       — Жалкое зрелище, — чистый глубокий голос был полон отвращения.       Мать?! Я вскочил с кровати, не заботясь о том, что одеяло упало на пол. Все равно спал одетым. Что она здесь делает?.. Нет, не может быть, это просто сон…       — Мой сын в обиталище шаен. В грязной конуре. Кровь от крови моей пачкается, питаясь с шаен. Разговаривая с шаен. Еще и спит с шаен. Снова. Так понравилось бесчестить себя? — продолжила она. Ее презрение — нарочитое, явное — словно било по мне. Я попытался закрыться, но не смог.       Сон? Я попытался сосредоточиться и проснуться, но не вышло…       …все такое явное, такое настоящее, и пол холодил босые ноги, так всегда было по утрам — к утру тепло от печи выветривалось…       Взгляд ее глаз цвета темного меда вымораживал вернее, чем выстуженный долгой ночью дом. Я жадно смотрел на нее, избегая, впрочем, прямого столкновения взглядов.       Идеальные белые одеяния, искусно украшенные серебряной нитью. Руки с изящными кистями, сложенные на груди жестом закрытия и отторжения. Длинные волосы, убранные в высокую — идеальную, как и все остальное, — прическу. Сколько я ее помнил — она всегда выглядела до невозможности идеально. Идеальнее всех остальных. Истинная королева.       Белый — цвет скорби и смерти. Одна из немногих вещей, общих как для людей, так и для эльфов. Почему она в белом?..       На краткий миг я словно бы забыл о ледяном презрении, которым она продолжала обдавать меня. Однако случайно заметил ее взгляд, и почти против воли обхватил себя руками за плечи. Мне стыдно… мне стыдно за то, что она видит меня здесь. За то, что видит меня таким. Взгляд медовых глаз стал еще холоднее. Я заставил себя опустить руки и встать ровно, чуть подняв подбородок. «Кровь не водица, — напоминаю себе. — Даже изгнанием ее невозможно разбавить».       — Зачем ты здесь, ма… — к ровному фону презрения добавилась такая вспышка ярости, что я прикусил себе язык. Хотел назвать ее как-нибудь по-другому, но не мог сообразить, как могу к ней обращаться. Как может обращаться изгнанник с гирэн к королеве, которую даже видеть не должен?       — Вижу, ты еще и повадки их перенял, — холодно сказала она. — Омерзительно.       Ярость — уже моя, не ее, — взметнулась таким ярким пламенем, что на миг я словно перестал видеть. Я даже не пытался скрыть ее, все равно не сумел бы. Может, она и права в чем-то? Живя среди людей, я все хуже держал себя в руках… Все сложнее было сохранить свой эмоциональный фон ровным и беспристрастным. Сложнее скрыть все внутри. Очень по-людски… Но ее слова так невыносимо злили!       — Это вы изгнали меня, — получилось ответить ровно, прохладно. — За то, что сейчас мой вид оскорбляет твой взор, в ответе наш… твой собственный народ. С него и спрашивай.       Она поморщилась.       — Не перекладывай вину на чужие плечи. Ты послужил таким унижением для нашего Дома, какого не было тысячи лет. Единственным способом сохранить честь было отречение от тебя. Действия семьи были всего лишь ответами на твои действия. Ты должен быть благодарен, что тебе сохранили твою бесполезную жизнь: ничтожества вроде тебя все равно ценят ее выше чести.       — Ценю и благодарен, — без выражения сказал я. — И что дальше? Что ты здесь забыла?       — Уже ничего, — сказала она с неожиданной горечью. — Просто хотела убедиться…       — В чем? — меня кольнуло неприятной догадкой, почему она в белом, но не спросить я не мог.       Она медленно направилась к двери. Подол чуть стелился по полу, цепляясь за шероховатости досок.       — В чем?! — не удержавшись, я сделал шаг за ней.       Она уходила, не оборачиваясь и не обращая внимания.       Мне не оставалось ничего другого, как схватить ее за рукав. Внутри я почти трепетал от этого: святотатство! Белый шелк холодом замер в моих пальцах.       Я ждал гнева на мою дерзость, но его не было. Только все та же равнодушная горечь.       — В том, что у меня теперь лишь двое сыновей, — холодно ответила она. — Двое тех, кто остался достоин. В том, что я не ошиблась, не став мешать Совету изгнать тебя. Истинный Перворожденный даже в изгнании сохранил бы достоинство. Остался бы верен духу своего народа. Не позорил бы его ничем, и, может, когда-нибудь заслужил бы прощение. Но не ты. Ты не смог. Я не зря надела белое.       Ее слова будто падали на меня, тихие, но отчетливые… ужасающе справедливые. Воздух казался ледяным и причиняющим боль. Договорив, она еще раз придавила меня равнодушным взглядом и двинулась прочь. Холодная ткань выскользнула из моей руки. Чувство вины, чудовищное, непомерно огромное, заполняющее собой всю комнату, дом, город — весь мир, — раздавливало. Я пытался выговорить что-нибудь — все равно что, лишь бы хоть на миг избавиться от этой давящей тяжести, — но не мог. В горле пересохло. Дышать стало еще больнее.       Она коснулась двери, медленно и грациозно выплыла из комнаты. Я смотрел ей вслед, давясь собственной виной и тоской по утраченному. Хотелось кинуться следом, но ноги не слушались. И словно ледяная пелена окружила меня, отняв воздух, — не прорвать.       Тяжесть становилась все огромнее, тоска — все невыносимее. Я не мог дышать. Только стоял, смотрел на закрывшуюся дверь и все больше задыхался, хватая ртом воздух, но не в силах сделать ни глотка. Стук крови в висках усиливался. Комната поплыла перед глазами. Привычные теплые тона словно скрылись под кусками льда. Под колоннами льда. Я был словно замурован во льду… заживо. И льда становилось все больше. Он обступал меня со всех сторон.       Больно. Больно. Боль…       Когда мне уже казалось, что сейчас мое тело не выдержит и треснет, окончательно превратившись в ледяную статую, я, наконец, смог закричать. Стена взметнулась, рассыпаясь. Вокруг едва слышно зазвенели осколки, раня мне руки острыми гранями. Белоснежное равнодушие льда окрасилось красным…       Я резко сел. Все тело ломило болью. Холод окутывал со всех сторон, а подо мной оказался твердый пол. Я взглянул на руки — чистые, и все же… Я был почти уверен, что только что по ним стекала кровь. Как и в том, что моя мать была здесь. Но это же бред. Абсурд. Всего лишь кошмар, страшный сон…       — С шаен в одной постели. Жалкое зрелище, — раздался холодный презрительный голос прямо у меня над ухом.       Возникший от этого голоса ужас был таким сильным и острым, что я просто заорал…       И проснулся, падая с кровати и больно ударяясь об пол.       — Рэй! — с кровати выглядывал испуганно Лиэсс. — Что… — не договорив, он просто протянул мне руку. — Давай я помогу тебе подняться.       Его рука была теплой и настоящей. Живой.       Пока.       Отшатнувшись от нее, я со стоном закрыл лицо руками, не понимая, что происходит. Эльфы не сходят с ума, не сходят, нет…       — Рэй…       Руки Лиэсса обняли за плечи. Я чувствовал его тепло. Искреннее. Настоящее.       Настоящее? Как выстуженный долгой ночью пол… Как белый шелк в моей ладони!..       — Ну что ты, Рэй, все хорошо, все закончилось, ты уже проснулся… — торопливо забормотал Лиэсс. — Я с тобой, ну. Все хорошо.       Пол под коленями — холодный. Руки Лиэсса, обнимающие меня, — горячие.       — Все наладится, Рэй, — ласковый шепот. — Все наладится. Ты проснулся, сейчас это главное. Потом и все остальное наладится.       — Нет, — почти выдохнул я, как-то отстраненно сознавая, что говорю почти ему в шею. — Не наладится… Я лишаюсь разума. Словно… крыша едет, — вспомнил я человеческое выражение. — Я схожу с ума, ты понимаешь! Почему?! Эльфы не бывают сумасшедшими…       Чуть откинув голову, я нашел взглядом его глаза. В них было сострадание, глубокое и чистое.       — Я же не сумасшедший… — прошептал я. Просто не мог больше сдерживаться, держать лицо, и плевать, что он тоже шаен. — Ведь не сумасшедший…       Мне так нужен был ответ. Хоть от кого-нибудь.       — Конечно, нет, — Лиэсс ответил сразу, явно не думая и не прикидывая. Ответил как что-то давно известное и обдуманное.       А я смотрел в его глаза и думал, как сильно я хотел бы это услышать от матери. Или что-то похожее. Хотя бы раз. Всего лишь раз, а потом сколько угодно презрения. Боги, как мне было это нужно!       Лиэсс слегка встряхнул меня за плечи.       — Слышишь? — он внимательно смотрел мне в лицо. — Рэй. Ты не сумасшедший. Поверь мне. У тебя тяжелое время в жизни, вот и все. Так бывает, правда. Нужно просто перетерпеть.       — Сколько можно терпеть?!       — Зиму. Просто нужно пережить зиму, и все, Рэй. Поверь мне. Пожалуйста. Вытерпи зиму, и потом станет легче, я знаю. Я чувствую.       На миг я почти поверил. Но в глубине души снова услышал холодный голос: «Жалкое зрелище». Вздрогнул, не в силах сдержать невольный ужас, смешанный с тоской. Эльфы не сходят с ума. Но эльфы и не живут поодиночке среди людей. Эльфы не покидают свой Лес, вернее, Лес не бросает своих эльфов…       — Никогда не станет легче, — тихо сказал я, с обреченностью глядя на стену позади него. — Никогда. В этих коробках из стен, клетках, кишащих людьми. Зачем я вообще хотел когда-то в этот город, я… — я запнулся, горло сдавило от подступающих слез.       — Тс… — Лиэсс мягко, но властно коснулся моих губ кончиками пальцев, не давая сказать то, что я собирался. — Город — это не навсегда. Понимаешь?       — Что ты имеешь в виду?       — Калерна прогнила насквозь, Рэй, — печально улыбнулся он. — Я ведь это говорил. Тебе не придется жить в ней — мы уедем далеко, так далеко, что даже эльфы не дотянутся до тебя.       — Мы?..       Уехать? Я хотел уехать отсюда, но «мы»?.. Его слова вызвали сразу кучу вопросов, и на миг я даже забыл об отчаянии.       Он улыбнулся и придвинулся совсем близко, не давая мне вымолвить ни слова.       — Все будет хорошо, Рэй. Переживем зиму — и нас ждет свобода, — прошептал мне в губы, прежде чем начать целовать…       Мысли путались после кошмаров, и я не мог понять ничего, кроме того, что Лиэсс целует меня. Я не сопротивлялся, даже отвечал ему, хоть и без особого желания. Его губы успокаивали. Словно обещание чего-то нужного — покоя, быть может.       Но в ушах словно стояли бесконечным дождем те слова — матери, сонного видения? Не так важно, что это было. Разумом я понимал, что ее не могло быть здесь, а значит, это только сон. Но также я понимал, что услышанное — справедливо.       Слова словно жгли изнутри. В конце концов, я отодвинулся от Лиэсса. Было слишком мерзко… от самого себя.       — Я хочу… прогуляться, — я хотел сказать «еще поспать», но неожиданно сказал совершенно другое. — По городу, — уточнил я, зная, что он сперва подумает про двор.       — Хорошо, — чуть удивленно отозвался он. — Я с тобой.       Он вскочил, схватил теплую кофту.       «Жалкое зрелище».       Я поморщился. Лиэсс удивленно взглянул на меня, когда я перехватил его руку, не давая одеться.       — Я хочу побыть один, — сказал я.       Лиэсс замер, глядя мне в глаза. Я чувствовал, что ему не понравился мой тон: словно вымороженный, сухой, равнодушный… белым шелком покрытый. Я почти ждал, что он обидится.       Помолчав, он сказал только:       — Не уходи далеко на… на всякий случай. Я подожду, пока ты вернешься.       Сперва я почувствовал облегчение, что он понял меня и не собирается доставать вопросами. Но почти тут же волной нахлынуло раздражение. Я сам не знал, на что именно. И просто молча ушел.       

***

      Город встретил меня тишиной — редкий дар здесь, среди людей. Рассвет только близился; серая мгла окутывала дома. Так рано на улицах не было еще почти никого, только редкие патрули стражи, но в нашем районе они ходили не так часто, как в центре, хотя и куда чаще, чем совсем на окраинах.       Прохладный воздух прояснил мысли.       Кошмары — повод для беспокойства. Но я все же в состоянии отличить явь от сна. Какими бы реальными ни казались сны, они — всего лишь плод моего сознания. В лесу было бы легче, в любом, даже без эльфов вокруг. Но, кажется, к городу я все еще не могу привыкнуть.       «Мы уедем далеко. И даже эльфы до тебя не дотянутся», — сказал Лиэсс. С одной стороны, звучит так хорошо, дает надежду… С другой — я знал, что мне практически нет места в мире. Все леса, принадлежащие людям, так или иначе находятся в пределах досягаемости эльфийских Лесов; это значит, что мне не дадут там покоя. Наказание должно быть полноценным, и гирэн — это не просто магический ошейник, это нечто большее, символ, суть, дух наказания. Носящему гирэн место только среди людей, и именно в городах. Путь к гномам закрыт (впрочем, не больно и хотелось), как и в леса людей. Мелкие деревеньки тоже вряд ли примут существо иной расы. На меня и в Калерне-то косятся, по крайней мере, когда зимняя одежда не мешает разглядеть, а уж в деревнях и городках поменьше точно житья не будет. Куда же думает уехать Лиэсс? И… думает ли? Или это просто слова? Он не склонен лгать, но все же, все же… порой выражается слишком странно. Слишком… подозрительно.       Уставившись на груду снега на дороге, я задумался. Подозрительно — пожалуй, подходящее слово. С чего ему-то уезжать из Калерны? У него есть дом, а, как я уже понял, это немало среди людей. Свой собственный дом есть не у каждого, а тут еще и добротно построенный, с отдельным двором. Не какая-нибудь каморка, где ютится чуть ли не десяток человек… У него нет постоянной работы, но здесь — столица, и хватает таверен и трактиров, в которых можно выступать. Порой и приглашают в дома побогаче, чтоб похваляться перед гостями живой музыкой. Сейчас у него с деньгами сложновато, но это отчасти из-за меня: лишний рот все-таки, и припасов на зиму пришлось больше купить, опять же из-за меня.       Тут еще одна мысль пришла мне в голову, и я нахмурился. Откуда у него взялись деньги на выкуп Миэллы? Когда они обсуждали хозяйственные вопросы незадолго до Солнцестояния, они говорили, что денег хватает впритык. Что отложить на весенний ежегодный налог заранее им нечего… Почему тогда он платил за Миэллу? Несколько суток за девушку из борделя — сумма наверняка немаленькая, к тому же речь шла о перебивании цены.       — Только не говори, что ты заплатил больше!       И прохладный взгляд Лиэсса в ответ:       — Заплатил. Не бойся, твоих денег не тронул…       Конечно, речь может идти о каких-то его личных сбережениях. Как те, что копит Миэлла. Но все же, все же…       Эти мысли тревожили меня, но я не хотел спрашивать у него напрямую. Если он в чем-то лжет или что-то скрывает, какие-то источники дохода… отчасти это просто не мое дело, отчасти же… Я сам не знал. Но был уверен, что не хочу спрашивать. Просто присмотреться…       В конце концов, это не единственная причина для переживаний.       Над городом уже брезжил рассвет, кое-где начинали открываться лавки, люди выбредали по своим делам и работе. Я свернул на улицу, ведущую к дому. Мне не хотелось туда идти: я просто не знал, чем занять свои дни. Но выбора не было. Скорее бы кончилась праздничная неделя, чтоб была хотя бы работа. Я чувствовал, что без дела задыхаюсь в городе-клетке еще больше, чем обычно.       

***

      Лиэсс встретил меня горячим чаем и подогретой едой. Я даже почти расслабился, но ненадолго…       — Рэй, почему ты все время злишься?       Я медленно поставил чашку на стол.       Опять разговор? До чего же порой раздражают его попытки выяснить, что со мной не так, влезть в душу, узнать обо всем.       — Нам обязательно это обсуждать?       — Ты же знаешь, что нужно, Рэй, — он мягко улыбнулся. Обычно мне нравилась его улыбка, но не сегодня. — Всем нужно. И тебе тоже.       — Иногда нужно, чтобы просто оставили в покое, — парировал я. — Об этом ты не думал? И вообще, зачем тебе в это лезть? Какая у тебя цель?       — Вот и снова ты злишься, — отметил он. — Почему? Я не понимаю. Я что-то не так сделал? Так не молчи, просто скажи прямо, что не так. Может быть, это можно исправить.       Я сжал челюсти, пытаясь унять гнев.       — На что, Рэй? — он чуть наклонился ко мне. — Можешь даже не отвечать вслух, просто попробуй задуматься хоть на миг: на что ты злишься?       Мне представилось, что я швыряю стол. Как уже сделал однажды. Однако сейчас стол заденет Лиэсса. Не то чтобы мне этого не хотелось, но все же…       Вместо этого я мысленно досчитал до десяти, потом обратно. Можно сказать, прием из детства, первый шаг к самообладанию: всех нас когда-то учили так успокаиваться. Одним аккуратным движением поднял чашку, в несколько глотков допил чай. Еще более аккуратно поставил чашку на место.       — Я не хочу разговаривать, Лиэсс, извини. Кажется, прогулка пошла мне на пользу: я развеялся и хочу еще немного поспать.       Я слышал словно со стороны свой спокойный голос. Это радовало. Я смог взять себя в руки. Снова. Пусть и не испытывал спокойствия на самом деле, а только делал вид.       Он глянул на меня, тоже отставив чашку в сторону.       — Рэй… ну что ты делаешь, а?.. — тон его был вымученным.       — Что я делаю?       — Ты себя запираешь… — тихо сказал он. — Как в клетку. Запираешь то, что чувствуешь. Но ты не среди эльфов, и здесь это тебе не поможет…       — Тебе неоткуда знать, — я натянул легкую прохладную полуулыбку. То, что когда-то оттачивалось специально, получилось легко и естественно.       — Мне не нужно знать. Я просто вижу, — в его голосе звучала горечь, — что тебе тяжело. А значит, ты неправильно пытаешься, словно бы… идешь не по той дороге. Проклятье, Рэй, я же бард, я чую такие вещи. Почему ты не можешь просто попробовать по-другому?       Я взглянул ему прямо в глаза. Такие яркие, как и он сам. Такие другие. Ему не понять меня. Он пытается, но ему не понять. Эльфы не люди, и понимания между нашими расами не было никогда. Десятки веков сосуществования — не было. Нечего и надеяться объяснить…       — Потому что я — не ты, — ограничился я расплывчатой, ничего не объясняющей фразой, прежде чем уйти.       

***

      «Жалкое зрелище», — звучало где-то на грани сознания. Я — жалкое зрелище. Как любой из шаен. Даже просто потому что сплю с человеком. Живу с ним в одном доме. Считаю кем-то близким, другом…       Друг ли он? Я снова вспомнил про выкуп за Миэллу. И… ведь мне порой кажется он странным… Что, если за этим что-то скрывается?       Нехорошо от таких мыслей…       Меня вдруг пробрало новой вспышкой неприязни к себе: ведь буквально несколько дней назад я просто искренне наслаждался обществом Лиэсса. Мне нравилось его поведение, нравилась его ироничность. Порой казалось, что он слишком резок в своих высказываниях. Иногда он задевал словами Миэллу, и мне было жаль ее. Он безжалостно высмеивал ее набожность, однако в то же время искренне беспокоился за нее…       Да, он был резким и порой злым. Но все же в чем-то… светлым — это слово мне казалось самым подходящим. В каждом есть тьма и свет, и в Лиэссе света определенно было больше, чем тьмы. Рядом с ним почти всегда было хорошо. Он умел успокоить парой фраз. Создать тепло и уют. Почему же сейчас я ощущаю неприязнь к нему? Подозреваю в Бездна знает чем?.. Словно на мою симпатию к нему наложилось что-то мерзкое, темное, злое. Что-то, идущее от меня, а не его…       И все же… «Только не говори, что ты заплатил больше!»