Глава 47. Лихорадка
19 февраля 2017 г., 21:34
Открыв глаза, я почувствовал, что на редкость хорошо выспался.
Лиэсс спал — обнаженный, затылком на моем плече, небрежно закинув одну ногу на мои и совершенно расслабленно раскинувшись на большей части кровати. Солнце чуть золотилось на бусинах, свисающих с потолка. Было хорошо. Просто хорошо.
Я пошевелился, почувствовал боль в ребрах. Лиэсс вчера, отбиваясь, неплохо мне туда попал. А сколько всего он вчера наговорил… Если б его эмоции не противоречили сказанному так сильно, я бы, скорее всего, оскорбился. А впрочем, все честно: он немало за мной бегал, уговаривал, получал от меня синяки; теперь я и получил, и побегал. Наверное, можно сказать, что мы в расчете; хотя если он захочет полный расчет, то долго же ему придется от меня бегать. Впрочем, я готов его уговаривать, готов терпеливо сносить его обиды, ведь… он того стоит.
Я улыбнулся своим мыслям, расслабленно разглядывая Лиэсса. От моего взгляда он зашевелился, не открывая глаз.
— Доброе утро, — сказал я, глядя на спутавшиеся взъерошенные волосы, очень теплые сейчас, когда комната пронизана солнечным светом. Пусть до кровати свет особо и не достает.
Он улыбнулся сонно. Потянулся, откинув одну руку чуть ли не мне на лицо. Я рассмеялся и, неожиданно для себя, поцеловал его в висок. Улыбнувшись еще раз, он приоткрыл один глаз. Глянул на меня как-то искоса, в который раз напоминая хитрющего лиса.
— Так все-таки никакой пользы?
Я тут же вспомнил тот наш разговор, когда мы поругались… когда я решил спать отдельно. «Какая тогда вообще от тебя польза», — сказал я ему. Надо же, припомнил! Заслуженно.
— А разве есть? — совершенно серьезно спросил я, но увидев, как он возмущенно поджал губы, все же не удержал и так рвущуюся улыбку.
Обнял его. Он возмущенно дернулся, попытавшись выбраться, но я удержал, снова чуть коснувшись губами волос.
— Лиэсс…
Он перестал вырываться, чутко уловив мельчайшие изменения в моем голосе. Притих, прислушиваясь. Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Сказать это было нелегко, но необходимо.
— Я хочу извиниться.
Это и правда оказалось тяжело сказать. Он был человеком, и, кто знает, может быть, никогда еще никто из эльфов не говорили такого кому-то из шаен. Или говорили, чтобы чего-то добиться — не искренне, не действительно испытывая чувство вины.
Он беспокойно вздрогнул.
— Рэй… Не надо. Я все понял, необязательно…
— Нет, обязательно, — возразил я. — Я оскорбил тебя своими подозрениями. Я не хочу так… Слово ничем не отличается от действия, и каждый должен отвечать за свои слова так же, как за поступки.
Он чуть улыбнулся.
— У людей это обычно несколько иначе.
— Я знаю.
Я отпустил его, откидываясь обратно на спину, задумчиво глянул на свисающие ленты. Они едва заметно шевелились — где-то бродили сквозняки. С мыслями собраться было сложно. Но я хотел прояснить все до конца. Даже если он и так понял.
— За меня говорила злоба, и это недостойно Перворожденного. Да, я знаю, что меня изгнали, но это не значит, что я должен отбросить любые принципы народа, среди которого был рожден. Следовать им — мой личный выбор.
Лиэсс осторожно положил руку мне на плечо, лег на бок. Я знал, что он внимательно слушает. Что он поймет все, что я скажу, и поймет именно так, как нужно, даже если я не смогу объяснить достаточно хорошо.
— Я не считаю, что ты бесполезен для меня. — Что-то в собственной формулировке мне не понравилось, и я задумался. — Вернее, правильнее сказать, что я вообще не меряю тебя полезностью. Ты мне… — я запнулся на миг, уже зная, что скажу, но с трудом решаясь на это, — дорог, вот, наверное, подходящее слово.
Это тоже было одной из тех вещей, которые вряд ли когда слышал человек от эльфа. Так не бывает. Презрение к шаен — к низшим, второсортным, — слишком сильно в нашем сознании. Зависть шаен к нам — живущим дольше, более совершенным, — тоже слишком сильна. Это шаа-лин-лакх — то, что заведено. Существующий порядок вещей. Неизменный порядок. И… не такой уж важный на самом деле, потому что есть более важные вещи.
Я чувствовал волнение Лиэсса, но он молчал и слушал.
Неожиданно мне стало легко. Ведь главное сказано, а все остальное сейчас неважно. Я вздохнул уже почти облегченно, словно камень с плеч снялся.
— Прости меня! Я знаю, что ты можешь это сделать. Можешь понять. Может быть, ты единственный среди шаен… единственный человек, который вообще может меня понять.
Лиэсс приподнялся на локте. Некоторое время внимательно смотрел мне в глаза, пытаясь понять, насколько искренне я говорю. Яркость его глаз завораживала, и мне казалось, что ему не нужна эмпатия, — он и так видит все напрямую, как в раскрытой книге. Потом он медленно придвинулся ко мне. Коснулся губами губ, продолжая смотреть все так же прямо, почти испытующе. Будто проверял: точно ли все наладилось между нами, правда ли мир.
Потом он молча лег обратно, прикрыв глаза. Я ощутил, как его «отпустило»: как струну разжали, расслабили, не дали сорваться бьющим по пальцам болезненным железом. Он не улыбнулся, но я чувствовал его тепло, тепло не тела, души.
Но мне — неожиданно — хотелось говорить. Почти необычное для меня желание, однако внутри словно прорвало какую-то плотину, которая мне мешала.
— Ты ведь будешь спать здесь? Со мной.
Лиэсс серьезно кивнул. Потом улыбнулся, явно не удержавшись.
— Главное, чтоб ты сам потом не пожалел, — добавил он, тут же снова избавляясь от улыбки и чуть тревожно.
Я прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Впрочем, это было почти незачем: я и так знал, что не пожалею. Сожалеть о совершенном, о выбранном добровольно — нет ничего бесполезнее.
— Я не пожалею. Но… — я вдруг подумал, что должен предупредить. — Я не уверен, что буду всегда спокоен. Ты знаешь, мне тяжело, я… Я не знал, что так будет. В Лесу такого не было, среди моего народа — всегда покой. Даже если что-то неприятное случается, все равно покой, смотришь на окружающих — и это помогает держаться. Здесь, в Калерне… я не могу так, я просто не могу. Меня словно выгрызает изнутри…
— Злоба, — тихо подхватил он. — Такая яркая, что хочется уничтожить все вокруг, только бы выплеснуть ее из себя.
— Да. Ты понимаешь?
— Я понимаю. Я злюсь не совсем так, но я тебя понимаю.
Он ласково коснулся моего виска, заправил прядь волос за ухо.
— И что мне с этим делать? — беспомощность в собственном вопросе мне не нравилась, но и скрывать ее от Лиэсса я не хотел. У него есть право знать, что у меня в голове.
Он задумался, тоже глядя в потолок, на ленты и бусины.
— Да ничего, наверное. Просто жить. Просто делать все то же, что и до этого. Тренироваться. Спать. Читать. Разговаривать. Я бы предложил тебе бывать в лесу хоть иногда… но ведь ты говорил, эльфы могут, хм-м… возмутиться, если увидят тебя там.
— Возмущение — не совсем подходящее слово, но да. И… честно говоря, я не хочу их видеть. Не хочу… ощущать то, что они испытывают ко мне. А скрывать они не станут.
— Понимаю… — снова сказал Лиэсс. — Да и до леса далеко. И потом, что там делать зимой…
— Много чего, — я улыбнулся. — Даже зимой лес остается лесом. Он просто спит, но по-прежнему полон жизни. Особенно если уметь видеть.
Он едва заметно потерся головой о мое плечо, и я, повинуясь неожиданной мысли, добавил:
— Я могу показать, если… если мы сможем куда-то выбраться.
— Давай чуть ближе к весне. Сейчас мы там просто утонем в снегу.
Какое-то время мы молчали, я даже почти задремал. Не хотелось ни о чем думать. Я помнил обо всем, что было, помнил и обо всем, что стоило обдумать и решить. Но не хотел решать прямо сейчас. В этом доме мне всегда было лучше, чем в любом другом месте среди людей, но настолько спокойствия, как сейчас, я, кажется, еще не испытывал. Может, так просто казалось, но прерывать ощущение тепла и безмятежности мыслями о проблемах я не хотел.
— Рэй, — Лиэсс мягко дотронулся до моего плеча.
Я открыл глаза. Он уже сидел, чуть полубоком ко мне, по-прежнему не одеваясь.
— Что случилось вчера?
Его голос был мягок, но я знал, что раз он спрашивает, — значит, решил обсудить все прямо сейчас. И ведь выбора мне не оставит, вытянет все.
В конце концов, какая разница, сейчас или позже… Внутренне смиряясь с неизбежной утратой спокойствия, я рассказал ему все, подробно и четко. Начиная от прихода Эйме и Ригана, заканчивая словами той же Эйме. Не забыв пересказать практически дословно все, о чем шел разговор с маршалом Алидасом Ри’Далласом.
Лиэсс слушал внимательно, не перебивая и внешне совершенно расслабленно. Только на лбу пролегла едва заметная складка, выдающая его беспокойство.
— И что думаешь? — спросил он, когда я договорил.
— У меня проблемы. У нас, — поправился я, заметив, как он чуть иронично приподнял бровь. — Я вполне верю, что маршал больше не побеспокоит. Судя по всему, ему предложили что-то более ценное, чтобы он отстал от идеи забрать меня в застенки. Меня больше тревожит, кто этот «благодетель». Я не верю в благие намерения.
— Я тоже, — кивнул Лиэсс. — Но разве есть варианты, как узнать, кто это?
— Нет, — вынужденно признал я. — К жрицам Единого я обращаться не стану. Не думаю, что они скажут, даже если что-то знают. Можно спросить Роваса… но даже если он знает про эту встречу, вряд ли он знает, кто приходил к Бешеному. Тем более что «благодетель» был неожиданностью и для самого маршала. И Эйме явно не просто так тревожилась. Ее совет обратиться к маршалу тоже настораживает, впрочем, я не воспользуюсь им.
Лиэсс помолчал, потом нерешительно сказал:
— А что, если наоборот — попробовать?..
Я тоже сел. Натянул рубашку. Лежать без одежды стало неуютно, прежнее спокойствие как рукой сняло.
— Нет, — и все же в ответе я был уверен. — Если и стоило согласиться, то именно тогда. Когда предлагали. До того, как маршал договорился с этим неизвестным. Теперь эта возможность упущена — просто потому, что у Бешеного уже другая договоренность, и он слишком политик, чтоб ею рисковать. И еще… я думаю, мы под наблюдением. По крайней мере, большую часть времени точно.
Он глянул тревожно, но ничего не сказал. Какое-то время мы молчали, он тоже встал и оделся полностью. Неуютно повел плечами.
— Знаешь, я ведь всерьез сказал… что мы уедем отсюда.
Я вскинул на него взгляд.
— Неужели? А как же твой дом?
Я почти не верил его словам. Ведь этот дом — он не такой, как остальные. Здесь хорошо. Здесь светло и тепло; как дома — впрочем, даже лучше, чем дома. В этом доме есть место улыбкам, и, главное… сюда можно принести беду и не бояться, что отвергнут… Не может же он взять и бросить это все? Где тогда ему жить? Жилье, как правило, большая ценность для шаен, и стоит оно недешево…
Он улыбнулся с чуть снисходительным пониманием. Как будто знал все, о чем я думаю. Потом шагнул ко мне, встал на одно колено на пол. Глянул снизу вверх.
— Дом вот, — он прижал ладонь к моей груди напротив сердца. — Дом — люди, которые живут здесь…
Он по-прежнему не убирал руку и смотрел не мигая, а я просто сидел и не мог отвести от него взгляда. Это как магия. Магия убеждения, когда каждое его слово кажется истиной. Чем-то правильным и естественным, как само существование неба над головой.
Он потянулся ко мне, и его губы тоже были чем-то естественным. Привычно-нужным. Отстранился он почти сразу. Встал, выпрямился.
— Дом — это мы, — в его словах звучала спокойная убежденность. — А это… — он жестом обвел вокруг, — всего лишь стены. И потом, любой дом иногда остается в прошлом. Ты ведь в свой тоже больше не вернешься.
Я только кивнул, соглашаясь. Сказать было нечего.
Он улыбнулся, повел плечами, тут же становясь беззаботным и легким, сбрасывая серьезность. Потянулся.
— И вообще, словами кормить — моя работа, а меня этим делом пичкать не надо, — заявил он весело. — Пошли поедим, не весь же день тут сидеть.
Я улыбнулся, глядя на него. В Бездну и наблюдение, и непонятные намерения неизвестного «благодетеля». Мы уйдем из Калерны, как только растает снег. Только Миэллу уговорить придется. Нельзя ее здесь оставлять.
И где-нибудь будет новый дом…
***
Снег тихо похрустывал под ногами — двор снова пора было чистить. Зимы в этих краях обычно снежные. Разгребая лопатой место себе для тренировки, я думал: следят ли за мной сейчас, в этот самый момент? И если да, то откуда? Никого поблизости я не ощущал. В основном днем все соседи уходили работать, поэтому эмоций вокруг было немного, в паре соседних домов разве что. В одном жила бабка, она присматривала за маленькими внуками, в другом — мать с недавно родившимся ребенком. Никого постороннего я не чувствовал, но, в общем-то, если наблюдатель устроился относительно далеко от меня… Только какой тогда смысл? Дома все вокруг невысокие, много не разглядишь, даже если забраться под самую крышу… Впрочем, следят, скорее, за моими перемещениями по городу. То есть достаточно устроиться так, чтоб видеть калитку и любого выходящего. Расчистив двор, я начал разминаться. Когда-то я был одним из лучших среди сверстников, и, если я не хочу опуститься слишком низко, нужно поддерживать форму. Тренировка вечером — дело другое, ее недостаточно. Конечно, порой я занимался вместе с учениками, именно выполнял упражнения, а не просто фехтовал, — но не постоянно. Удобнее было заниматься одному и не в казармах. Через примерно час, устав, я взялся за «меч»: деревянная палка, чуть тяжелее, чем надо, но относительно сбалансированная. Мы вырезали ее вместе с Лиэссом еще осенью, работа оказалась нудная, пару поленьев загубили. Зато теперь у меня была не самая плохая замена мечу. Что-то вроде деревянного тренировочного, как в казармах. Казарменные были лучше, все-таки в вырезании по дереву я не мастер, но все лучше, чем ничего. Лиэсс вышел понаблюдать. Он делал так иногда — сидел в стороне, очень тихо, если б я не чувствовал его присутствие, мог бы и не заметить. Он не мешал. Вот когда наблюдала Миэлла, я не слишком любил. Она быстро поняла, что не стоит задавать вопросы во время моих занятий, но ее эмоции, слишком яркие, мешали. Впрочем, я старался не возражать против ее наблюдений. В конце концов, ей просто нравилось смотреть, и в этом не было ничего плохого. Тренировка шла так себе. Я двигался почти механически, не вкладываясь достаточно. Бой с тенью — почти бесполезная вещь, если перед этим не было многих часов боя с живым противником, как у меня. И он оставался единственным, что мне теперь доступно для тренировки, — фехтование с учениками пользы не несло, слишком разный уровень. Хотя, вообще, стоило бы озаботиться поиском напарника… Если все-таки наблюдают, то откуда?.. Кажется, я не в первый уже раз задаюсь этим вопросом в Калерне… Только на этот раз все серьезнее, чем какое-то обучение будущих стражников. В конце концов, мне стоило предвидеть, что спокойной жизни мне не дадут. Ведь пусть я изгнанник, но память моя при мне. Источник информации — лакомый кусок для шаен… И не объяснишь им, что я знаю слишком мало действительно ценного для использования… Когда в калитку постучали и Лиэсс пошел открывать, я не удержался. Догнал его, выставил перед ним руку, останавливая. «Открою сам», — шепнул одними губами. Он кивнул совершенно спокойно. Я чувствовал, что его не напрягает моя излишняя подозрительность. Она просто ему не мешает. Как не мешали и вспышки гнева… Я прогнал и теплые мысли, и улыбку: сейчас было не до них. За калиткой оказалась всего лишь девочка. Совсем еще ребенок, лет семи, в поношенной и тонкой одежде, но, казалось, ей совсем не холодно, даром что даже шея была совсем открыта. Она глянула на палку в моих руках настороженно. Чуть расслабленнее — на Лиэсса. — Меня вам весть принесть послали… Миэлла заболела. Маман говорит, комнату нельзя так долго занимать. Будете забирать ее? — Что с ней? — все так же спокойно спросил Лиэсс. — Простыла? — Не… ребенка неудачно скинула, — равнодушно сказала девочка. Смачно сплюнула на землю, отхаркнувшись. — Не впервой, говорят. Не везет ей с энтим делом. Ну так что? — Не плюйся так… — поправил ее Лиэсс, но явно машинально, тревога в нем зашкаливала. — Некрасиво. Она глянула исподлобья, угукнула неопределенно. Я молчал, давая Лиэссу самому разобраться. Хотя вопросов уже возникло много. — Как она себя чувствует? Ходить не может? — Неа, какой ходить, — улыбка девочки больше напоминала ухмылку из-за нехватки переднего зуба. — Валяется да в себя не приходит. Так что вам ее нести придется. Ежли повозки нету. — Она шумно отхаркнулась, но взглянула на Лиэсса и не стала сплевывать. — Ну да ладно! Я все сказала, теперь пора. Маман ругаться будет, если долго… Будем вас ждать! Последняя ее фраза прозвучала настолько странно и непривычно, настолько иначе, чем все ее предыдущие слова, что я не сразу сообразил, что не так. И только когда она уже вполне жизнерадостно понеслась куда-то по улице, понял. Интонация и фраза… Как будто… она с нами заигрывала. Мне вдруг стало не по себе. — Она тоже из борделя? — Угу, — отозвался Лиэсс. — Скорее всего, дочка одной из шлюх. Подрастет — и тоже… зарабатывать начнет. Я молча закрыл калитку. Вот откуда это заигрывание… насмотрелась. И для нее это естественно, как дыхание. Я вспомнил мертвое застывшее лицо другой девочки. Той, для которой не было естественно, наверное, ничего из того, что довелось испытать перед смертью. Но уведи эту девчонку из борделя — разве поймет она другую жизнь… — И даже забирать ее оттуда бесполезно, — эхом на мои мысли откликнулся Лиэсс. — Все равно в ее голове только один способ заработка. На вид уже, скорее всего, знает, что надо будет делать, тело только маленькое, вот и берегут пока. Калерна тонет в грязи, — угрюмо добавил он. — Ладно, что об этом говорить… Нам надо Миэ забрать поскорее. Я только кивнул, по-прежнему — молча.***
Комната наполнилась жаром, темнотой и запахом болезни. Ленты и бусины теперь казались чем-то лишним здесь. Миэлла то металась на кровати, то надолго затихала. Лоб на ощупь был как раскаленный. Она почти не приходила в себя — даже когда мы несли ее по улице, по очереди. Сильный жар очень опасен, его нужно сбить, но мы не могли ее напоить настоем трав. — Придется уксусом растереть, — хмуро заключил Лиэсс. Ее ноги были очень бледные. Это не удивляло: у людей Ганарры вообще не принято показывать тело солнцу, чаще это встречается на юге. А вот лицо у Миэллы было совсем не аристократически загорелым, видимо, летом она часто бывала на солнце, хоть и обычно работала с вечера и до рассвета, а не днем, в самый солнцепек. Впрочем, солнце в этих краях злое, загар ложится быстро. Я втирал резко пахнущую жидкость в ее кожу и старался не обращать внимания на застарелые синяки на бедрах и икрах. Словно щипали и били. Изжелта-зеленые, большие и поменьше, с явными следами пальцев. Лиэсс тоже действовал молча, и только глухая злость, идущая от него, давала понять, что он тоже все видит. Несколько одеял, смоченная студеной водой тряпка на лоб. Теперь только ждать. Там, в борделе, она просто лежала в комнате. Одна. Ей положили мокрую тряпку на лоб, но больше ничего не делали, чтоб облегчить ее состояние. Впрочем, не думаю, что со зла. Им просто не приходило это в голову. Шаен зачастую не особо лечатся, тем более, в «низах». На целителей у многих не хватает денег, а лекари и сами мало что могут. Тем более логика их «маман» понятна: зачем тратиться на лекаря, если можно заботы об этом скинуть на кого-нибудь? На Лиэсса в данном случае. Потому и отправила к нему девчонку… — Я все же за целителем схожу, — сказал Лиэсс после непродолжительного молчания, во время которого мы просто сидели и смотрели, как тяжело и медленно она дышит. — Кто знает, вдруг она… Он не договорил. Я не стал возражать, чтобы он пошел один. Может, и опасно, кто знает. Но ему будет проще договориться с целителем. А пойти вместе мы не можем, нельзя оставить ее здесь одну. Время как застыло. Я сидел и смотрел на Миэллу. Она не двигалась. Я почти кожей чувствовал жар ее болезни. Такой настойчивый и всеобъемлющий. Неизбежный. Вот оно, слово: неизбежность. О нет, мы не были в комнате вдвоем, здесь был и третий — смерть. Я чувствовал ее бесстрастную улыбку — улыбку Артанэ, беспощадную и неотвратимую, как само время. Она застыла над Миэллой, готовясь поглотить ее и выжидая… непонятно чего. Я вцепился в край одеяла. Я ничего не могу сделать здесь. Только ждать. Только смотреть на нее, боясь лишний раз моргнуть, боясь упустить тот исчезающе краткий миг, когда она может перестать дышать. Дыхание было едва заметным. Медицина людей развита хуже, чем у нас, во многом из-за того, что они не понимают травы так, как понимаем их мы. И магии в нас больше. Впрочем, сами тела тоже различны. Внешне обе расы похожи, но что-то отличается внутри, что-то совершенно маленькое, незаметное, что нельзя вынуть, просто раскроив и разрезав плоть. Это незаметное незримо бережет Перворожденных, спасая от многих недомоганий и помогая быстрее восстановиться после болезней и ран. Кровь Перворожденных, — говорим мы, хотя на самом деле имеем в виду, что это маленькое нечто живет в крови, а не саму красную жидкость. Илэйнэ, как же горячо ее дыхание. Как жар самых сухих пустынь днем. Я смотрел на бледное даже сквозь загар лицо Миэ и старательно думал обо всем этом — лихорадки, люди, лекари, методы лечения различных болезней… Вспоминал все, что знал на эту тему, — а о чем-то другом не мог и думать. Хотелось сделать что угодно — разнести что-нибудь, кого-нибудь, бежать, подальше отсюда, только не сидеть здесь и молча смотреть на нее. Только не ждать. От жара люди умирают так часто… Эльфы — почти никогда. Наши целители могли бы ее излечить, но людские — нет, они могут только влить немного своих сил, да и мало кто может позволить себе купить услуги целителя. Лихорадки бывают разные — от причин зависит, но заболевший всегда словно горит. Порой их подхватывают не понять с чего, порой просто идет заражение крови, и это тоже зовут лихорадкой. Иногда она приходит массово: в особенно холодные зимы люди вдруг начинают болеть, бывает, что заражается сразу много народу. Изматывающий легкие кашель, сильный жар, озноб и даже бред — все это вместе люди называют бесов захват. Лекари пытаются лечить людей разными средствами, как разумными, так и откровенно нелепыми, но все равно лихорадка уносит много жизней, если вдруг пришла… И, когда бесов крюк подхватывает кого-то прочно, за него почти сразу начинают молиться. За его душу. К лекарю тоже обращаются, если семья богата — то и к целителю. Но и жриц Единого тоже зовут к нему или же везут заболевшего к ним. Чтобы тот исповедовался, если может. Или хотя бы приобщился к богу через его служительниц. Готовятся хоронить. Я знал все это, но лишь как факты, скупые и сухие факты о жизни людей, что рассказывали мне учителя. Никогда раньше я не думал, как это выглядит. Не думал, что оно может прийти в мою жизнь и оказаться чем-то важным, чем-то настолько близким и страшным. Как же медленно она дышит. Бессилие перед смертью пугало куда сильнее, чем возможная слежка за нами всеми. Чем любое нападение. Бой не пугает; в бою так легко умереть, но в то же время ты можешь сражаться за свою жизнь до последнего. Ты можешь убить врага. Но болезнь не станет сражаться с тобой, она просто придет и поглотит все… Мне показалось, что Миэлла не шевелится слишком долго, да и дыхания я не слышал. Вздрогнув, я вскочил и шагнул к ней поближе, чтобы коснуться ладонью шеи, внутренне замирая. Дышит… Дышит! Я ощутил такое сильное облегчение, что просто обессиленно опустился на кровать. Все еще дышит. Но биение крови в жиле такое слабое. А кожа — холодный пот и жар вместе. Час отсутствия Лиэсса показался сутками. Но вот наконец стук двери. Едва слышный через стену, для меня он прозвучал громом. Скоро все решится, так или иначе. Целитель — немолодой уже человек, чуть сгорбленный и хмурый, — откинул одеяло в сторону. Прошелся мозолистыми — старыми — пальцами по шее, чуть задержавшись на жиле и под ушами, послушал сердце ухом. А потом долго водил руками над ее телом, в основном, задерживаясь в районе пояса. Лиэсс молча стоял у двери, почти совсем не шевелясь. Я чувствовал, что ему больше хочется отвернуться, чем смотреть, а то и попросту выйти. И, может быть, ни о чем не думать. Я чувствовал что-то похожее. Артанэ, давай же скорее. Что-нибудь уже. — Лихорадка, — через некоторое время молвил целитель веско. — Горит все, а здесь, — он коснулся низа ее живота, — сильнее всего. Поселилась она в женских органах у ней, и болеть какое-то время теперь будет… — И забормотал себе под нос едва слышно: — Эх, бабы, бабы, что ж делаете-то… детей собственных изводите, а потом сами же мучаетесь… Еще и бесы знают, у кого под нож-то ложитесь, хоть выбирали бы умелых… Потом аккуратно накрыл ее обратно одеялом и замолчал. Я смотрел на него, он сидел и смотрел на нас. И что, это все?.. Про лихорадку и так было очевидно… — Поправиться — поправится, а вот сможет ли еще ребенка понести, — на то воля Единого. Лихорадка, — повторил он весомо, видимо, думая, что это все должно объяснить. — Детей слишком многих своих извела, как только зачаты были. Может, и вовсе теперь не родит. Но жить будет. Все, больше я ничего сделать не могу, — целитель выжидающе посмотрел на Лиэсса. Тот молча потянулся за кошельком, отсчитал сразу несколько золотых — я все еще не слишком разбирался в ценах, но уже понимал, что сумма немалая. — Ничего? — не выдержал я. — Совсем? Что ее лихорадит, мы и так знали, — я чувствовал, что начинаю злиться. — В общем-то, знали и причину. И чем тогда целители отличаются от лекарей? Про лихорадку и лекарь бы сказал. Целитель медленно повернулся ко мне и долго смотрел спокойными серыми глазами. Его взгляд был чуть тяжелым и каким-то привычно бесстрастным — словно я не первый, кто задавал ему злые вопросы, — лишь один из многих. И от этой привычности гнев утих, так особо и не заполыхав. — Эльф, — не то спросил, не то констатировал он. — У эльфов хорошие целители, как я слышал. И тело крепче… Знаешь, парень, людям не так повезло. Мы умираем намного быстрее. Пятьдесят лет — уже редкость… Да и болеем куда чаще. — Он покосился на Миэллу. — Я сделал, что мог: добавил немного своих сил к еешним. Кровь поправил, шла она не куда следует… Это не видно, да. Но я сделал это, и это было тяжко. Ближайшие сутки я не смогу исцелять. Я просто иссяк. И только послезавтра смогу хотя бы определить, где и от чего возникла болезнь… Этим целители и отличаются от лекарей. Мы можем больше, чем они, но и намного реже. Очень редко встречаются такие по силе, что могут совершить чудо… Не думай, что та большая плата, которую мы берем, делает нас богачами. Она просто помогает нам выживать. — Я… — сам не знаю, что хотел ему сказать. — Ты эльф, и ты можешь почувствовать, говорю ли я правду, верно? Вот и используй свои способности. — Он с некоторым усилием встал и выпрямился, глядя мне прямо в глаза. — Я говорю, что действительно сделал, что мог: влил в нее немного сил и унял кровотечение внутри. И что она поправится, Единый мне свидетель. Ты видишь, что я не вру? Я только кивнул, не находя слов. Никогда я не смотрел на целительство с этой стороны. Разновидность магии, так редко встречающаяся, может быть, дар богов, — но я и не задумывался, что есть и оборотная сторона. Наши целители тоже не могли лечить подолгу, но нескольких — вполне, да и усталости в них я не чувствовал никогда. Может, это тоже от срока жизни зависит?.. О магии нам говорили мало. Целительство было уделом избранных, тех, кого наделила этим Илэйнэ. Все остальные эльфы знали только защитную магию. Впрочем, и ее большинство — как и я — могли использовать только в ограниченных целях, влияли на уже поставленные щиты, например, но не могли создавать их, создание тоже только для избранных. Если уж у Перворожденных магии так мало, что говорить о людях… — Ах да, — спохватился целитель. — Кровь у ней будет, на лунные дни похожа, но не они. Тут ничего не сделать. Меняйте чаще одежду и постель, чистота должна быть. Ну и жар сбивайте, как можете. Растирать лучше водой еле теплой, не уксусом. Ну и травы, как сможет пить. Он забрал деньги у Лиэсса, спрятал в кошель, аккуратно пристроив его в нашитый изнутри куртки карман. Присел в коридоре на пол, чтобы натянуть сапоги. Я молчал, выходить его провожать не стал. Но явственно ощущал теперь, что ему стало сложнее двигаться, чем когда он только зашел сюда. Я подсел ближе к Миэлле. Дыхание ее стало ровнее, но бледность не прошла, жар тоже. Прикрыв глаза, я молча сидел и ждал. Он не врал, что влил в нее силы. Наверное, и кровь тоже «поправил», а не просто это выдумал, хотя я не понимал, что там могло быть с кровью не так. Целитель попрощался с Лиэссом, они вышли, Лиэсс — чтобы закрыть калитку за ним. Я чувствовал, что старику больно. Кажется, просто ломит тело, ничего серьезного, по крайней мере, ничего, что он сам бы считал серьезным и опасным для себя. Но везде. Своего рода отход от примененных усилий. Плата. Я чувствовал, как отпускает, расплетается внутри какой-то жуткий и неприятный комок. Страх — мерзкий, липкий, выматывающий страх, одно из чувств, которые я ненавидел после пустыни… Впрочем, сейчас это был другой страх — неизбежный, с запахом болезни и чужим жаром под пальцами, с сухими глазами под закрытыми веками, когда то и дело начинаешь прислушиваться к тяжелому дыханию, боясь, что оно исчезнет, а ты не заметишь. Страх за существо, чьей смерти я не хочу видеть. Не так скоро и неизбежно… И этот страх, который держал меня в своих цепких пальцах несколько часов, немного ослабил свою хватку. Целитель не врал. И хорошо. Значит, она будет жить. Я хочу, чтобы она жила. Чтоб мы все — жили.
