Мягкая улыбка страха

      Жар сходил долго, сложно. Через пару часов пришлось снова растереть ее конечности, на этот раз водой. Она дрожала, бормотала что-то невнятное и явно мерзла. Сидели мы тут же, в комнате, чтоб услышать, если она очнется.       Мы молчали. Я не знал, что говорить и есть ли смысл вообще что-то говорить. Просто смотрел в потолок, лежа на расстеленном на полу одеяле. Думаю, Лиэсс тоже не знал. Он сидел рядом и перебирал свои записи. Вернее сказать — просто держал в руках, подолгу глядя на один и тот же лист, изредка беря другой. Может, обдумывал очередную песню, но мне казалось, что он смотрит в них и ничего не видит. Потому что перед глазами бледная Миэлла. Потому что люди умирают слишком часто и слишком легко. Как огоньки свеч, такие же недолговечные и легко угасаемые.       Время тянулось медленно. Как во сне. Я с некоторым усилием вспомнил, что сегодня на тренировку не нужно — так мы договорились с группой, Ливар и Айрах снова отправились в казармы гвардии, а с остальными просто завтра встретимся раньше, чем обычно. Наверное, это к лучшему. По крайней мере, не придется оставлять дом без присмотра. С другой стороны, ведь все равно придется?.. Не сегодня, так завтра… Я снова подумал про возможность слежки. Сейчас эта мысль была чем-то далеким и не задевающим. Я ведь все равно не смогу ничего с этим сделать, так какая разница?       Засыпая и просыпаясь, я каждый раз видел Лиэсса, застывшего с листами бумаги и почти отсутствующим взглядом. Порой он косился в сторону кровати. Миэлла не шевелилась. Дыхание было ровным, но и только. Она спала, и мы не решались ее будить. Ей в любом случае лучше спать, если она может. Так будет легче.       Молчание Лиэсса начинало меня нервировать.       Когда пришла ночь, он лег на одеяло рядом со мной. Укрылся еще одним. Я думал, он так и уснет молча, но через какое-то время он тихонько пододвинулся и прижался спиной. Мне хотелось что-нибудь сказать, я чувствовал, что он подавлен. Но слова не шли на язык.       

***

      На рассвете я проснулся от всхлипываний Миэллы. Лиэсс вскочил следом, подбежав к кровати сразу за мной. Она спала, но щеки были мокры от слез. Губы шевелились, что-то бормоча.       — Прости… я не смогла, прости меня… — все, что удалось мне разобрать.       Лиэсс тронул ее за плечо.       — Миэ… Миэ, проснись.       Она только мотнула головой. По щеке скатилась слеза.       — Не бросай меня. Снова… я попробую снова…       — У нее бред… — тихо сказал Лиэсс. — Неудивительно. Она потеряла много крови, и лихорадка… — он не договорил.       Я чувствовал его подавленность. Его страх за нее. Наверное, мне тоже было страшно. Наверное. Внутри все замерло в каком-то напряженном ожидании того, что будет. Я осторожно коснулся пальцами ее шеи. Сердцебиение ощущалось, но слабо.       — Мы не можем ее разбудить, — сказал я. — Нужно ждать.       Мне бы хотелось его поддержать, но ничего, кроме этого, сказать я не мог. Лиэсс обвел взглядом комнату. Я чувствовал, как на него давит окружающее, словно он был заперт в клетке.       — Не люблю, когда болеют… — пробормотал он, — это… невыносимо.       — Так иди отсюда, — он вскинул на меня непонимающий взгляд. — Серьезно, иди выйди. Необязательно сидеть здесь вдвоем.       Он некоторое время задумчиво смотрел на меня. Потом тряхнул головой. Пара рыжих прядей выпала из слабо завязанного хвоста.       — И правда, выйду ненадолго, — он чуть выпрямился, казалось, одна только эта идея уже успокоила его. — Нам все равно нужны деньги. Сейчас особенно. Может быть, снова придется позвать целителя.       Я нахмурился. Вот не нужно мне, чтобы он выходил на улицу.       — Лиэсс. Я не хочу…       Он прижал пальцы к моим губам, вынуждая замолчать. Чуть улыбнулся без особого, впрочем, веселья.       — Рэй, мы не можем забаррикадироваться здесь и сидеть до лета. Нам нужны деньги. Нужен целитель. Придется зарабатывать. Ты должен ходить на свою работу, ну а я — на свою. И хорошо хоть, что мы там не так много времени проводим, как многие другие люди.       — Я знаю, и все же…       — Рэй, ты заботишься о безопасности, я знаю. И буду осторожен. Но выбора у нас сейчас нет. Понимаешь? — он смотрел чуть нетерпеливо.       Я неохотно кивнул.       — Отлично… — слабо улыбнулся он. — Знаешь, давай завтра с утра тогда пойду. Мне бы вечером лучше, конечно, но тебе нужно будет в казармы. А пока… — он оглянулся на нее. — Приготовлю поесть, и тебе надо, и она, может, очнется… Бульон ей точно можно.       Пока он был на кухне, я все смотрел на нее. Такая изможденная… Мне вдруг вспомнилось, что в первое время ее грудь казалась мне слишком большой, а черные глаза, так похожие на те, другие, откровенно пугали. Сейчас мне было все равно, как она выглядит. Хоть кожный лишай… Она нужна мне рядом в любом виде и состоянии. За прошедшие месяцы она стала чем-то близким, и я не был готов ее потерять. Как и Лиэсса. Они как два крыла, которые не дают мне сломаться.       — Я не справилась… Прости, я не могу больше…       Я подсел к ней поближе. Осторожно взял за руку — холодную, бессильную. Бесполезно было ее трясти, звать по имени, кричать. Жар окутывал ее мысли, и она бы просто не услышала. Но как же мучительно чувствовать бессилие, четкое и яркое осознание, что чего-то не можешь, совсем и ни при каких обстоятельствах.       Она снова заплакала.       — Я не смогла, прости…       — Что не смогла? — по наитию спросил я тихо, почти шепотом.       Ее рука вздрогнула в моей.       — Ты пришла… — едва слышно в ответ. — Ты здесь.       — Да, — так же шепотом подтвердил я, радуясь хотя бы тому, что она слышит меня. Пусть даже принимает за кого-то другого. — Я… пришла.       Миэлла прерывисто вздохнула, по-прежнему не открывая глаз. Медленно подняла вторую руку, накрыла мою, покоящуюся поверх ее.       — Я очень ждала. Ты простишь меня? Пожалуйста… — в ее голосе были искренняя мольба и раскаяние.       — Я прощу тебя, — снова по наитию ответил я.       Слабая улыбка стала мне наградой.       — Я устала, — продолжила она сбивчиво. — Так устала. Мне плохо без тебя. Так долго одна… — по ее вискам снова потекли слезы. — Ну почему мы так редко видимся?..       Что же мне ей ответить?..       — Я не могу чаще, — сказал я наугад, все так же шепотом, чтоб сложнее было понять, кто говорит. — Ты же знаешь, я слишком занята.       Если уж ей не хватает этой неведомой женщины, то «редко видимся», наверное, не из-за Миэллы.       — Всегда ты так говоришь, — Миэлла попыталась выдавить еще одну улыбку. Вместе с глухой безнадежной тоской, идущей от нее, выглядело ужасно.       — Прости. — Я не придумал, что еще сказать.       — Нет, что ты! — тут же с жаром возразила она. — Как ты можешь просить прощения! Это я, я должна его просить, нет, молить, чтобы ты меня простила… Что со мной было бы, если б не ты. Ты дала мне смысл жить, цель… Возможность искупить…       Миэлла вдруг порывисто притянула мою руку к лицу, поцеловала. Я чуть не выдернул ее от неожиданности, но сдержался. Что-то подсказывало мне сдерживаться, изображать другого человека. Женщину, которую я не знал…       Не знал ли? Догадка зрела, странная и неприятная. Страшная, если вспомнить все, что о ней говорилось, вспомнить свои впечатления, слова Лиэсса, слова самой Миэллы, разговор, который я случайно подслушал в храме, невозможное, неправильное сочетание холодного равнодушия взгляда и теплоты чувств…       Миэ прижимала мою руку к своему лицу, и это ощущалось так странно и почти неловко. Так бывает, когда видишь что-то чистое, яркое, но не испытываешь этого сам, это не твое, это чуждое. Я чувствовал… Наверное, любовь или что-то сродни ей. Столько всего сразу и вместе — восторг, почитание… счастье. Пожалуй, именно эти три слова. Хотя, как объясняли мне в детстве, на самом деле все, что ты ощущаешь в эмоциональном фоне окружающих, — это больше твое представление о них, а не нечто истинное. Может быть, тот, кто испытывает эти эмоции, назвал бы их совсем другими именами. Может, он вообще считает их чем-то совсем другим. Может быть. Это неважно. Важно, что чувства Миэллы сейчас были настолько ослепляюще-чистыми, что мне хотелось зажмуриться, отойти, закрыться. Как смотреть на солнце: слишком бьет по глазам. Я не понимал, почему сейчас ее чувства настолько яркие, ведь не могла же она ни разу не вспоминать о той женщине в моем присутствии? Но я ни разу не ловил все это счастье, любовь, идущие от нее. Возможно, дело в том, что сейчас Миэлла бредит и не слишком владеет собой. Ничто не мешает ей просто чувствовать, не отвлекает — ни окружающая реальность, ни повседневные заботы, ни какие-то хлопоты.       Потом она, кажется, заснула — ослепляющий поток прекратился, схлынул, сменившись обычным невнятным фоном, какой бывает у спящих.       Я задумчиво смотрел на ее лицо. Сейчас оно выглядело умиротворенным, спокойным. Даже изможденность отступила на второй план. Казалось, она почти здорова, просто устала и спит… И это умиротворение… После всего отчаяния и тоски, исходящих от нее. Стоило только ей поверить, что она, та женщина, здесь, поддерживает и находится рядом.       Я вспомнил, как однажды, перед самым Солнцестоянием, подумал — «какая разница, куда она выбрасывает деньги, если от этого ей становится легче». Лиэсс говорил, что она зря выбрасывает деньги, отдавая их храму. Злился на нее. Они еще поругались тогда, и потом она пропала…       Я вспомнил и ее слова. «Если на сердце становится тяжко… Если грехи давят на душу… Так тяжело, что почти не можешь дышать временами. И только после исповеди и молитв становится чуть легче. Когда понимаешь, что не все потеряно, что Господь смотрит на тебя и плачет о твоей душе, о твоем спасении и прощении…».       Господь ли смотрит на нее так, что это ей помогает, — или жрица?.. Если вера помогает держаться, то пусть, но если олицетворением веры стал человек?..       — Нужна ли такая вера? — тихо сказал я вслух, продолжая вглядываться в ее лицо. — Завязанная на одном человеке, который, быть может, вообще не имеет отношения к чему-то светлому…       — Нет.       Я вздрогнул и обернулся. Лиэсс зашел так тихо, что я не заметил. Или просто слишком задумался.       — Нет, — повторил он, негромко, но уверенно. — Если отдаешь свою душу на волю человека, то ничем хорошим это не кончается. Потому что слишком многое зависит от этого человека. И люди слишком склонны использовать все в своих целях. Впрочем, не только люди, тут все одинаковы.       — Лиэсс, она…       — Бредила, — закончил он спокойно. — И я даже почти уверен, что… Что она говорила?       — Приняла меня за кого-то другого, — уклончиво сказал я, хотя чувствовал, что мы говорим об одном и том же. Что думаем одинаково. — За женщину. Просила прощения, говорила, что я… она… дала ей смысл жизни.       — Жрица Единого, — тихо сказал он уверенно. Присел на пол возле меня, откидывая голову ко мне на колени. — Жрица, — повторил задумчиво. — Этот призрачный идеал, который я не смог одолеть. Который не понял вовремя. Образ, поглотивший ее всю. Женщина с ядовито-прекрасным языком, как я понял из короткого общения с ней.       Я только молча кивнул, соглашаясь — и, пожалуй, окончательно убеждаясь, что моя догадка была верна.       — Знаешь, — тихо сказал Лиэсс. — Наверное, моя вина, что я ее не переубедил. Не… отвлек на себя, что ли. Да только как? Она ведь со жрицей познакомилась гораздо раньше, чем со мной. Как я понял, они… были близки. Я, можно сказать, был вторым… И мне не хватило сил ее переубедить. Перетянуть внимание на себя с того, кто является смыслом всей жизни… Почти непосильная задача.       — Зачем это жрице? Зачем ей она?       — Миэлла? Не знаю… Мне кажется, она дает ей какие-то поручения, но Миэ молчит о них, ей велено молчать…       Миэлла всхлипнула сквозь сон. Лиэсс вздрогнул, я почувствовал, как он напрягся. Я снова накрыл руку Миэ ладонью в попытке успокоить.       — Мой сын… — пробормотала она. — Прости, прости меня… Простит ли он меня, скажи мне, пожалуйста, скажи, ты же знаешь… Ты всегда все знаешь…       Лицо Лиэсса исказилось печалью и отвращением одновременно.       — Простит, — вдруг прошептал он. — Ведь он теперь у Единого в руках. Ты сберегла его от тягот мирской жизни, и я буду молиться за его душу каждый день…       Миэлла улыбнулась сквозь слезы и снова погрузилась в глубокий сон.       Надо же… Значит, не только я притворялся? Лиэсс тоже?..       — Было пару раз, — пробормотал он, уловив невысказанный вопрос. — Один раз просто лихорадка от холода, промерзла сильно, жар был тогда примерно как сейчас… Один раз просто то ли отравилась, то ли что, не знаю, на целителя тогда денег не было. Сама поправилась. И да. В бреду она всегда говорит с ней… Ладно, хватит, — он чуть отодвинулся: теперь сидел рядом, но не прислоняясь, опираясь спиной на край кровати. Хмурый, губы сжаты в тонкую линию. — Проснется еще от нашего разговора. Иди лучше поешь, я посижу здесь, покараулю.       Есть мне не хотелось. Хотелось как-то помочь Лиэссу. Если от Миэллы, пока она не заснула, жгло ослепляюще чистым светом, радостью, любовью, если ей хотя бы на душе было хорошо, пусть и телу плохо, — то от него сейчас исходил темный мрак усталости. Безмерной, бесконечной, угрюмой.       Я просто лег обратно, не зная, чем еще заняться. Стоило бы выйти во двор, потренироваться. Снова расчистить снег. Натаскать воды, если Лиэсс этого еще не сделал. Но усталость наваливалась и на меня, тяжелая и бесконечная, и отнимала всякое желание вообще шевелиться.       День тянулся в тишине и молчании. Какие-то сумбурные и неприятные сны, которые я все равно не мог вспомнить по пробуждении, бессмысленные мысли, вопросы без ответов. Миэлла спала, Лиэсс выходил куда-то — в другую комнату, надолго, но потом вернулся и тоже дремал, почему-то не ложась, а сидя на полу возле кровати и опершись затылком на край.       Обычная серая дневная хмарь за окном сменялась на предвечерние сумерки. Пора было потихоньку собираться, скоро на тренировку. Надсадно болела голова.       — Ты уже?.. Есть совсем не будешь теперь? — Лиэсс открыл глаза, глянул чуть расстроенно и вопросительно.       С таким застывшим вопросом в глазах он и остался сидеть, когда я просто резко склонился и поцеловал его. Крепко, ласково. От нахлынувшего удивления он даже ответил не сразу, но, впрочем, быстро втянулся.       — Почему ты удивляешься каждый раз, когда я тебя целую? — с интересом спросил я через некоторое время, снова выпрямившись.       Почти задумчиво коснулся пальцами своих губ. Мне нравится с ним целоваться. Даже просто так, как сейчас, мягко и спокойно, не пытаясь довести до чего-то большего. Просто целоваться подолгу, чувствовать его губы своими. Чувствовать близость. Чувствовать, что он испытывает все то же, что и я.       Лиэсс глянул на меня искоса. Усмехнулся снисходительно.       — А это слишком редко происходит… — пояснил он. — Я буквально по пальцам одной руки пересчитаю.       — Разве редко? — тут уже я удивился.       — Да, — он задумчиво накрутил выбившуюся из хвоста прядь волос на палец. — Именно что ты целуешь — редко. Обычно начинаю я.       Я не нашелся, что сказать на эту неожиданную для меня правду, хотя Лиэсс с явственным интересом ждал, что я отвечу.       Впрочем, от необходимости что-то говорить и осмысливать меня избавил глухой отдаленный звук — пора было выходить на тренировку.       Поспешно одеваясь, я чувствовал спиной улыбку Лиэсса — чуть кривую, уставшую, мрачную. И просто старался не думать ни о чем.       

***

      На улице на меня обрушился водопад звуков, чужих эмоций, гам. Город жил своей жизнью, а я вышел из дома раньше, чем всегда. На одной из улиц пришлось свернуть не туда, куда обычно, и некоторое время плутать в обход — какая-то непонятная процессия перегородила улицу, несколько человек — может, что-то вроде стражи, только чьей-то, а не городской, — не пропускали дальше. Расспрашивать я не стал, молча развернувшись и уйдя на другую улицу. Пришлось пройти через один из рынков, и я в который раз отстраненно порадовался, что зима: уши надежно скрыты шапкой.       Вскоре я понял, что сознание словно бы плывет. Стало сложно сосредоточиться. То ли тревога измотала вконец, то ли шум городских улиц этому поспособствовал, с головной болью на пару. Как будто все мысли собрались в один большой липкий ком, и мне никак не удавалось их распутать. Напряженное, выматывающее беспокойство зудело, не давая вздохнуть свободно, но думать что-то рациональное, логичное, я тоже не мог. Миэлла, Миэлла, она была везде в моей голове, где-то на задворках сознания маячил еще Лиэсс, с его кривой улыбкой и усталостью, какими-то сумбурными образами всплывала в мыслях Верховная жрица, усмехался маршал… Не думать я не мог, но и обдумать все это спокойно тоже не получалось.       Группа что-то взбудораженно обсуждала, и я никак не мог уловить, о чем они вообще. До сознания доходили какие-то невнятные обрывки. Пару раз — чей-то внимательный взгляд. С трудом я попытался взять себя в руки. Собраться, сконцентрироваться на окружающей действительности, зацепиться за предметы. Застывший ком грязи под вымесенным ногами снегом. Край бочки, крышка запорошена снегом. Обычно мы пили из этой бочки в конце тренировки. Деревянные мечи в деревянной же стойке. Чей-то смех.       Внимательный взгляд. Я уловил его снова и зацепился за него, как за что-то, что могло бы помочь. С запозданием понял, что это не Таллас — почти странно, ведь он самый внимательный здесь, ведь именно его взгляд — испытующий, изучающий — я все время ловлю. Но сегодня это оказался Ливар. Двадцать пять лет, гончар, мелькнуло в голове. Прошел проверку.       Проверка, гвардия, — кажется, именно о последней и рассказывал Айрах сейчас. Именно ее они бурно обсуждают, жадно слушают, перебивают вопросами и возгласами. Только Ливар молчит уже какое-то время. Впрочем, никто и не обратил на это внимание — Айрах говорил за двоих, с упоением расписывая все, что видел в казармах гвардии, каждую мелочь, каждую деталь.       Голова гудела. Я снова попытался разбить слипшийся ком на хоть сколько-нибудь внятные части. Или хотя бы справиться с лицом — чувствовал, что взгляд слишком блуждает, плавает, дробится на куски окружающего мира, еще мельче, и еще, и еще.       Пятно ржавчины на ободе бочки. Болтающаяся пуговица на куртке Ливара. Раскрытая горловина сумки, оставленной кем-то из группы возле стойки с мечами. Меч Ригана Ланнаса почему-то всегда носит Эйме, и мне так живо представляется, как в случае опасности она привычно кидает ему клинок, а он так же привычно и легко ловит его за рукоять…       Меня настолько вынесло из реальности, что я сообразил, что Ливар совсем рядом, только когда он тронул меня за рукав:       — Нормально все, мастер?       Я кивнул. Отстраненно подумал, что теперь, столько месяцев спустя, Ливар ощущается совсем другим. Как, впрочем, и все остальные. Он словно бы стал спокойнее — хотя беспокойным он не был и до этого, — но сейчас словно что-то внутри него уравновесилось. Как будто он нашел точку опоры. Как будто нашел себя.       Он нахмурился на мой кивок. Неловко переступил с ноги на ногу, явно не зная, что сказать, и столь же явно беспокоясь. Обо мне?..       Я молча смотрел на его лицо, надеясь, что мой взгляд не смотрит слишком сквозь него.       — Разотдыхались все, — вдруг с каким-то весельем громко сказал Таллас: его голос словно ввинтился в окружающее меня гудение. — Давайте тренироваться уже! В первую стойку — становись!       Ливар криво усмехнулся и отошел на несколько шагов, принимая нужную стойку. Таллас как ни в чем ни бывало вел отсчет, словно решив вдруг, что сегодня наставник — он. Сил возражать не было, желания, впрочем, тоже. Я все еще чувствовал внимательный взгляд Ливара. Потом к нему добавилось еще одно беспокойство, яркое и чистое, — Хелл тоже обратил внимание, что я слишком долго молчу. Тем не менее, никто ничего не сказал, кроме по-прежнему раздающего команды Талласа. Все молча выполняли упражнения.       Я вслушивался в равномерный счет, в команды, и что-то внутри немного отпускало. Сказывалась старая, полудетская еще привычка — когда начинается тренировка, когда ведется счет, выкидывать все лишние мысли из головы.       На третьем упражнении я окончательно пришел в себя. Голова по-прежнему гудела, но, в общем-то, командовать я смогу и сам, а заниматься меня никто не заставляет.       — Таллас, достаточно, — остановил я его, прежде чем он объявил четвертое упражнение. — Спасибо.       Я не стал объяснять им про головную боль. Наверное, потому что для меня самого она не казалась достаточной причиной для такого выпадения в мысли и отключения от реальности. И пожалуй, я был благодарен Талласу, что он меня заменил на время. И Ливару, пожалуй, тоже… Кто бы мог подумать, что он станет за меня беспокоиться? Кто бы мог подумать, что мне будет чуть легче от мысли, что где-то есть мои ученики, пусть они и не знают, что у меня происходит.       

***

      — Рэйли…       Я резко поднял голову, опасаясь, что мне приснилось. Но нет. Миэлла смотрела на меня и слабо улыбалась. Вскочив с пола, я подбежал к ней, на ходу потирая глаза, чтоб быстрее проснуться. От волнения даже не сразу нашелся, что сказать.       — Ты хочешь есть? — наконец выдал я не слишком подходящий вопрос. — Или, может, воды? Или…       — В туалет бы сперва, — тихо сказала она, чуть смущаясь.       Я тут же пододвинул поближе заготовленное заранее ведро. Вчера вечером, в мое отсутствие, она тоже просыпалась достаточно, чтобы им воспользоваться; но недостаточно, чтобы внятно говорить, как сказал Лиэсс.       Я осторожно взял ее за плечи, чтобы помочь встать. Спуская ноги на пол, она заметно морщилась. Ей было больно… Но почти сразу Миэлла мягко отодвинула мои руки от себя.       — Я сама, ладно?       — Но ты же… — попытался я возразить.       Она снова слабо улыбнулась.       — Я правда смогу, Рэйли. Не впервой. И вообще, выйди лучше.       Я отчасти сомневался, что она сможет… но ощущал, что она уверена в своих силах, и все-таки вышел. Правда, стоял сразу за дверью, напряженно прислушиваясь к ее ощущениям.       — Зайди, — окликнула она вскоре. Улыбнулась мне чуть смущенно. — Так и думала, что под дверью стоишь…       Я молча вынес ведро, чтоб не смущать ее еще больше.       — Я хочу искупаться, — сказала она, когда я вернулся. Румянец смущения уже почти прошел. — Нагреешь воды?       День был в самом разгаре — часов одиннадцать. Пока вода грелась, я торопливо разогревал еду — Миэлла согласилась немного поесть, прежде чем купаться. На кухне мы были только вдвоем: Лиэсс ушел рано утром, оставив меня досыпать. Я только запер за ним дверь и лег обратно — после вечернего приступа головной боли хотелось отоспаться.       Разлив воду по ведрам, я все же остался, чтобы помогать ей. Впрочем, в этом она смущалась куда меньше, чем с ведром. Я вдруг вспомнил, как мы купались еще в ночлежке, вдвоем, «пол-медяка за каждое купание чаще, чем раз в две недели», как сказала Миэлла. Подумать только, сейчас тот случай кажется чем-то далеким и забытым, а ведь времени прошло не так много, всего несколько месяцев.       Сейчас она казалась более исхудавшей, чем тогда. Бледная кожа обтягивала ребра, живот чуть впал. На застарелые синяки на бедрах и спине я старался не обращать внимания, вот сейчас ей мои расспросы явно не нужны. Но я отчетливо понимал, что придется что-то делать. Тогда синяков не было, значит, сейчас что-то изменилось, и изменения связаны с борделем. Нельзя отпускать ее туда. Только вот выбраться из этого ярма и правда нелегко. Штраф за выход из рядов проституток велик, у Миэллы есть сбережения, но не мне распоряжаться ее деньгами. Значит, нужно нам с Лиэссом добыть деньги на это. Где бы только заработать еще, да побыстрее…       Миэлла поморщилась от боли, задев бедром стенку лохани. Я только молча сжал зубы. И вспомнил вдруг Рэйниара — а ведь он предлагал мне деньги. Ведь предлагал! Их бы хватило, может, и на этот несчастный штраф хватило бы, и на подкуп чиновников… Я только тихо вздохнул на непрошенное воспоминание. Гордость не позволила тогда мне принять помощь. Гордость или, скорее, глупость… В чем прок от гордости, если от нее потом будет страдать кто-то другой?.. Может, найти брата? Впрочем, вряд ли он все еще в городе…       Я помог Миэлле промыть волосы, поливая их водой из ковша. Длинные и густые, даже удивительно, что с ее-то жизнью волосы настолько хороши, такими гордилась бы любая эльфийка. Смыв с них мыльно-травный настой, она окунула их в раствор крапивы, который я приготовил под ее руководством.       Все про все купание заняло больше часа. И Миэлла еще сокрушалась, что у нее недостаточно сил, чтобы должным образом поухаживать за волосами.       — Надо было хлеб ржаной заранее замочить, да добавить в него отвар из семи трав, да пару яиц, — грустно приговаривала она. — Только это держать часа два, да потом еще вымывать из волос хлебные остатки, сложно, а я и так уже устала.       — Как ты все в ночлежке умудрялась делать? — не выдержал я. — Ведь здесь ни разу не делала…       — Да купальня все равно почти всегда пустует, — пожала она плечами. — Бринна и не против, что я ее надолго занимаю. Даже хвалит, что за собой слежу. И что не пью, тоже хвалит.       — Потому что все ш… кто работает в борделе, обычно пьют? — осторожно спросил я, не желая ее расстраивать. Тему работы она обсуждать не любила.       Миэлла угукнула невнятно, кутаясь в одеяло.       Я налил как раз согревшийся чай. Кухня пропахла травами, а от нагрева воды для купания в ней стало куда теплее, чем в комнате, почти жарко. Меня, впрочем, и обычная прохлада не слишком беспокоила. А вот Миэлла холод не любила. Учитывая ее худобу, и неудивительно. Чай пили в молчании. Ее волосы, подсыхая, становились легкими и пушистыми. Свет свечи как будто разгонял их черноту.       — Я хочу что-нибудь приготовить, — задумчиво сказала она вдруг, вскакивая почти легко. Скинула одеяло на лавку, оставшись только в длинной, до колен, рубахе для сна.       — Может, тебе лучше еще поспать? — запротестовал я. — Лиэсс готовил, еда еще осталась…       — Я хочу пироги, — упрямо сказала она. Улыбнулась мягко. — Я смогу, Рэйли, правда.       На душе у нее сейчас было легко и солнечно. И я не стал спорить.       — Ой, и цежа почти кончилась… — сказала она, заглядывая в небольшой деревянный бочонок, где обычно настаивалась цежа. — Поставь новую, справишься?       Готовка не была моим сильным местом, в конце концов, дома я готовил только в походах и на костре. Но все же за несколько месяцев жизни здесь научился многому. А цежу готовить вообще не требовало никаких особых усилий — муки насыпать, хлеб накрошить, залить водой и оставить в теплом месте возле очага на пару суток.       Странная штука — цежа, чисто людская кухня. Эта жидкая смесь из муки и хлеба, забродившая в тепле, клалась обычно в супы. Иногда добавлялась в каши. Чуть кисловатая на вкус, пахнущая хлебом, немного напоминала очень жидкую сметану по консистенции, но сделать ее было проще, а вкус еды с ней становился особенным. У эльфов же не было принято забеливать супы чем-то подобным. Даже сметана делалась крайне редко и только для некоторых блюд.       Задумавшись о готовке в целом, я чуть загрустил. Той, прежней, еды мне порой остро не хватало. Здесь кулинарные традиции были другими, а повторить что-то из эльфийских рецептов я бы не смог. Мне ведь и в голову не приходило даже обращать внимание, как готовится еда в доме отца, не то что запоминать рецепты.       Пока я ставил цежу, Миэлла занялась тестом для пирогов. Сперва я наблюдал за ней краем глаза, потом, закончив свое дело, просто сел и смотрел, уже не скрывая. Мне нравилось видеть, как ловко и уверенно двигаются ее руки — худые, более тонкие, чем у Лиэсса, с чуть выпирающими косточками на запястьях.       Она осторожно залила молоко в муку, тонкой струйкой, медленно, помешивая одной рукой получающуюся смесь. Помешивала, пока все это не стало больше походить именно на тесто. Потом бережно вынула из миски. Уложила на подготовленную муку, собрала в кучку. Я продолжал наблюдать. Тесто было вязким, липло к ее рукам, но она продолжала собирать. Потом аккуратно промяла его. В каждом ее движении чувствовались забота и ласка. Неудивительно, что пироги у нее всегда выходили отменными.       — Тебе бы готовкой зарабатывать, — не удержавшись, сказал я, когда она уже доготавливала начинку — на сей раз яйца с зеленым луком, который выращивался в кадках прямо дома.       Миэлла только улыбнулась, чуть с грустинкой.       — В Калерне, да и в любом крупном городе это не так просто. Нужно сперва в ученики к пекарю идти, а это деньги и несколько лет. Потом подмастерьем потрудиться… Да и в пекарский цех кого-то со стороны принимают неохотно.       — Дурная шаенская система, — пробормотал я.       — Вот уж точно. В деревне проще, но попробуй в деревне ужиться, если ты пришел со стороны… Особенно если женщина, да безмужняя.       Грусти от нее стало больше, и я поспешил сменить тему.       — Скоро весеннее равноденствие. Это начало нового года у нас, празднуется в лесу. Давайте все вместе выберемся за город, с ночевкой. Я покажу, как у нас праздновали. Конечно, магию обеспечить не смогу, но все-таки. — Она улыбнулась чуть бодрее. — Я могу поймать кого-нибудь из птиц, приготовить на костре. С мороженой рябиной, если найдем, где купить. Конечно, я точный рецепт не знаю… Но ты ведь мне поможешь не испортить все.       — Помогу, — она явно заинтересовалась. — А как это вообще готовят, на что похоже?       От грусти временно не осталось и следа. Все оставшееся время, пока она лепила пирожки, пока ставила их готовиться, мы обсуждали обычное меню на равноденствие. Я не знал точно, как именно готовятся, например, рябчики под соусом из рябины, но мог описать хотя бы примерно; Миэлла же просто очень хорошо разбиралась в готовке и могла догадаться — или просто домыслить — то, чего не мог рассказать я.       В лес я думал пойти в противоположную от Хрустального Леса сторону. Там через день-два пути тоже начиналась лесополоса, но эльфов мы вряд ли встретим. Конечно, на крупную дичь не поохотиться, да и так близко от города ее не найти. Но поставить силки я смогу легко.       Даже разговор о празднике помогал приободриться. Лес, близкие рядом, равноденствие… От этих мыслей дышалось легче. Под конец разговора, правда, Миэлла уже изрядно устала. Положила руки на стол, оперлась на них головой, да и говорила уже односложно и коротко. Ей стоило прилечь. Это я и предложил.       — Я не устала, — тут же выдавила она улыбку. — Ладно, не сильно. Просто хочу Лиса дождаться… Да и за пирогами надо приглядывать.       Я хотел все-таки уговорить ее прилечь, в конце концов, за пирогами мог приглядеть и я, но не успел — услышал едва различимый звук закрывавшейся входной двери. Потом ощутил присутствие Лиэсса — легкость, спокойствие, он явно вернулся в хорошем настроении.       — В общем, я тут посижу еще, подожду… — Миэлла зевнула, ничего не заметив.       — Вот это запах, — улыбнулся Лиэсс, отодвигая занавеску и проходя на кухню. — Просто песня!       Миэлла глянула на него растерянно. Потом, пискнув что-то нечленораздельное, вскочила, чтобы обнять его. Чуть не опрокинув при этом чашку — в быту она порой была не слишком ловкой, если не готовила, конечно. Тут же затараторила на все темы разом — что и как мы будем готовить на равноденствие, что нужно купить рябины, заранее ее вымочить, чтоб не горчила, — она была абсолютно уверена, что надо вымочить, хоть я этого ей и не мог сказать, — что пироги удались, что она ужасно соскучилась, что не надо только ничего ей бухтеть и отчитывать…       Лиэсс с нарочитой покорностью терпеливо ее выслушивал, он прекрасно знал, что сперва надо дать ей выговориться и только потом что-то говорить самому. И я был уверен, что он еще поговорит с ней — и о борделе, и о том, что делать, и, наверное, однажды в скором времени нужно обсудить отъезд, ведь мы же уедем из Калерны, обязательно уедем, все вместе, иначе и быть не может…       В кухне витал вкусный запах пирогов, и тревога последних дней наконец-то разжала свои когти. Все, что было после праздника Солнцестояния, — вернувшиеся тягостные кошмары, с бесконечными пробуждениями и путанной реальностью, сомнения по поводу Лиэсса, встреча с маршалом, болезнь Миэллы… Все сейчас казалось не то чтобы неважным — скорее, чем-то преодолимым и временным, — хотя я знал, что еще не раз все это ляжет на плечи, погрузит в подавленность, отнимет силы. Но сейчас перерыв. Пауза, отдых, время собраться с силами — и я четко осознавал, что никакие волнения не помешают нам всем выдохнуть, если мы сами им не позволим. И поэтому, глядя на Лиэсса, обнимающего Миэллу, я просто спокойно улыбался, а он смотрел на меня через ее плечо и тепло улыбался в ответ.