Мягкая улыбка страха

      Миэлла спала — на этот раз спокойным крепким сном, и больше не было ощущения тревоги и присутствия болезни в доме. Конечно, устала она быстро, готовила с трудом и даже согласилась уйти раньше, чем пироги дойдут, но все же ей стало куда легче. Закончив с готовкой, мы с Лиэссом, взяв чай и по паре пирожков, устроились во второй комнате. Здесь не было никаких лент и бус, только два шкафа для вещей, сундук, а из угла на нас смотрела гитара.       — Как думаешь… — спросил я чуть погодя, — мы сможем накопить деньги на выкуп? Это вообще возможно?       Лиэсс задумался. Задумчивость была в почти незаметных морщинках на лбу, в чуть плотнее сомкнутых губах — хмуро сомкнутых, неулыбчивых. Я только ждал. В этом вопросе мне самому не разобраться. Тема денег, пожалуй, всегда будет вызывать у меня отвращение и ничего кроме отвращения. Даже если я проживу в обществе шаен действительно много времени — десятки, сотни лет. Все равно, сама система деньгооборота мне слишком чужда. Слишком человеческая.       — Сложно сказать… Пожалуй, тут все не только в деньги упирается.       — А что там еще?       Лиэсс неопределенно шевельнул одним плечом, обозначая пожатие.       — Сама суть человеческой натуры… Многое зависит от бордель-маман — не захочет, так и не отпустит. В таких кругах очень распространена зависть. Мало ли, почему она уходит, может, нашла себе что-то лучшее. Она нашла, а они все остаются — непорядок, надо осложнить уход, а еще лучше просто не дать вырваться. Маман, хоть и управляет борделем, в каком-то смысле тоже подневольная. Только прав больше и обязанности другие. А уж она может и тех, кто выше, убедить… да в чем угодно. Что Миэлла хочет уклониться от налогов — со счетов уйти, а клиентов обслуживать на дому, и все деньги себе в карман, например. А вообще, из борделя две дороги: смерть или… вступление в брак.       Я только заморгал от неожиданности. Брак? Об этом я точно не мог и подумать. Почему так сложно?..       — Да, да, — Лиэсс даже улыбнулся на мое удивление. — Именно брак. Конечно, дело это хлопотное, справки, осмотры целителя, согласие будущего мужа, его семьи, его способность содержать жену… Очередная кривая система, что и говорить, — улыбаться он перестал. — Как будто лучше быть шлюхой, чем голодать вдвоем и надрываться на другой работе… Кстати, все эти хождения по бюрократам и осмотры целителя тоже будущий муж оплачивает. Так что желающие редко находятся. — Он помолчал и вдруг добавил: — Мне ее вряд ли отдадут, я узнавал… В гильдиях не состою, родом не отсюда, даром что прадед мой здесь жил какое-то время…       Мы помолчали. Лиэсс встал, прошелся по комнате. Чуть тоскливо коснулся грифа гитары — как будто ему хотелось взять ее в руки, поиграть, но что-то мешало, останавливало. Спрашивать сейчас было неуместно, и я отложил это на потом. Возможно, он просто слишком устал от проблем и на творчество сил не осталось.       Он снова сел рядом. Помедлив, прилег, положил голову мне на колени. Я чуть погладил его по волосам в попытке показать, что я рядом, что у него есть поддержка. Это важно — поддерживать. Он устало улыбнулся в ответ. И снова заговорил:       — Деньги, конечно, все равно главная проблема. Может, на край можно было бы как-то обойти все эти сложности, заплатив кому следует… И… у нас их нет. Не столько. Деньги Миэллы трогать нельзя, она этого не простит. И потом, она хочет до лета доработать, потом уже уйти. Отчасти правильный ход — несколько месяцев погоды не сделают, а при продлении контракта добиться его закрытия намного легче, чем раньше времени. Но есть еще одна проблема…       — Побои, — тихо сказал я.       — Да. Кто-то ее бил. И она не говорит кто. Может, он… — Лиэсс замялся, глянул на меня исподлобья. — Положением высоковат… И она опасается, что если мы вмешаемся, то последствия… — договаривать он не стал.       Впрочем, домыслить я мог и сам. Я хорошо помнил того аристократа в синих одеждах. Пьяный урод, еще больше опьяняемый вседозволенностью. И стража, которая ничего против него не сделает. Даже если отдельные стражники и хотели бы — как Ровас, как тот стражник, с которым они обсуждали убийство девочки… Впрочем, я не особо обольщался. Может, некоторые и хотят наказать того, кто действительно виновен. Может быть. Но куда больше тех стражников, что с удовольствием прицепят себе на пояс лишний кошель, набитый приятной тяжестью. И не то что ничего не возразят против убийств-хищений-прочего — еще и сами помогут, пожалуй.       Зависти, злобы в чью-то сторону, жадности, желания наподлить — этой смеси я нахватался в казармах по горло, каждый день — пожалуйста, еще и с добавкой. Не по какой-то конкретной ситуации, не искал специально — просто «ловил» от окружающих, просто этого было слишком много вокруг.       Подумать только, а ведь в самом начале, когда я туда только попал, мне не понравились мои ученики. Они казались мне слишком ничтожными, слишком шаен, слишком примитивными. Сейчас я привык к ним, присмотрелся. В них хватало злобы и неприятных, скользких желаний, но вместе с тем в них много было просто вызова — вызова в силу возраста, протеста молодости, стремления бунтовать, стремления к лучшему, к справедливости, даже если мало кто из них представляет себе, что есть справедливость. Но все же они оказались не так плохи, как я думал поначалу. Они стоили того, чтобы учить их на самом деле — всерьез, выкладываясь, а не для галочки, только чтобы получить за обучение деньги. Я не мог объяснить даже себе, почему стоили: ощущение было, слов — нет. Может, хотя бы потому, что они хотят этих знаний. Даже Айрах, который постоянно ищет повод отлынить от дела, — даже он хочет учиться, просто плохо умеет себя заставлять.       А может, я по-прежнему обольщаюсь на их счет, только в другую сторону, и причина этой ошибки — просто отчаянное желание верить, что не все так плохо, что то, что я делаю, не что-то напрасное, что есть хоть какой-то смысл в моих действиях.       И все же мне хотелось верить, что прийти друг к другу на помощь они тоже способны. Несмотря ни на что.       Жаль, что не все стражники такие. Впрочем, что много требовать от стражи — они всего лишь часть общества, часть города. Нет, не так, — Города, странной исковерканной системы, колосса на постоянно шатающихся — пьяных — ногах, скопища людей, скопища грязи, в которую они стремятся обратить все, к чему прикоснутся.       И если на Миэллу положил глаз какой-нибудь из шаен, считающий, что имеет право делать что угодно, то… Меня пробирает отвращением и злостью от этой мысли, но на деле я знаю, что мы мало что можем сделать. Разве только убить, но велик шанс, что ничем хорошим это не кончится. Тюрьму шаен я видел. Попасть туда лет на десять не хотелось, да и виселицы пока что в ходу.       Самый простой способ вытащить ее — забрать из борделя. Насовсем. Тогда ему будет сложно подобраться к ней. Может, он и пойдет на похищение, но мы не собираемся жить в Калерне долго, а до отъезда за ней присмотреть вполне реально.       И… снова все упирается в деньги. И во время. И в эти непонятные законы вроде «смерть или брак».       Лиэсс устало потер переносицу.       — Вообще, если о деньгах… Накопить можно. Только мы все равно не успеем раньше лета. И тогда не останется ничего на отъезд… Конечно, уехать можно и с пустыми руками, тем более что летом прокормиться нетрудно, да и подработать где-нибудь всегда можно. Но потом снова придет зима, а жить нам будет негде. Не подаваться же в другой город и по ночлежкам потом отираться? Смысла тогда в отъезде не будет.       — Понимаю, — хмуро сказал я.       — Еще я думаю продать дом. Но, опять же, раньше лета бессмысленно, нам же надо где-то жить. И спрос летом тоже больше. Хотя много все равно не дадут, как минимум за срочность.       Я глянул на него удивленно, но он говорил совершенно серьезно. Слова о продаже дома оказались для меня неожиданной новостью. Почему-то об этом я даже не думал ни разу. Впрочем, я уже понял, что думать о деньгах, что-то просчитывать, распределять доход — вообще не самая сильная моя сторона, скорее наоборот. Лиэсс же явно обдумывал это не первый день, и сейчас высказал свои мысли спокойно, как что-то незначительное и само собой разумеющееся.       Но сказать мне было нечего, кроме как кивнуть согласно. Хорошо, если будут деньги на то, чтобы устроиться к следующей зиме. Плохо, что Миэлле здесь и сейчас это не поможет.       Лиэсс вдруг протянул ко мне руку, скользнул ладонью по волосам, плечу.       — Не думай пока о деньгах, ладно? Я что-нибудь обязательно придумаю. А ты просто продержись в страже. Я знаю, что тебе нелегко там, —сказал он серьезно, глядя мне в глаза.       Его голос подействовал, как и всегда, успокаивающе, и я постарался последовать его совету — не думать сейчас об этом. Насколько я его уже знал, он не просто так сболтнул, что придумает что-нибудь. Скорее, его слова значат, что у него есть какие-то идеи, просто пока он не хочет делиться ими. Он вообще, несмотря на всю его разговорчивость в целом, не любил делиться планами заранее, не любил пустых обещаний. Я бы даже не удивился, если б услышал про его идею продать дом только перед самым летом, а то и когда он бы уже нашел покупателя. Наверняка, если бы не случилась вся эта история с маршалом, так бы и было. Но ему пришлось сказать раньше, чтобы я видел, что есть какой-то план, что делать дальше.       

***

      Время шло. Миэлла совсем пришла в норму — бодрая, веселая, носилась по дому, успевая, кажется, совершенно все. Впрочем, это всегда было ее чертой — успевать. Все время, сколько я ее знал, она за сутки переделывала очень много. Умудрялась работать ночами, потом спать несколько часов и нестись к нам, здесь готовить что-то вкусное (простую еду на каждый день готовил обычно Лиэсс, я просто помогал, как мог), следить за порядком, а летом и осенью еще и занималась заготовками на зиму трав, ягод, грибов. Откуда только сил хватало так крутиться день за днем.       Мы с Лиэссом теперь спали в той комнате, где гитара, постелив себе на полу. Кровать и спальню полностью отдали ей. Она пару раз пыталась возражать, говорила, что она тоже может спать на полу, но тут уже никто из нас уступать не собирался. Даже не особо понимаю, что ее смущало — я много раз ночевал в лесу, закутавшись в один только плащ, хотя и не зимой, — да и Лиэсс раньше немало ночевал в самых разных условиях, хотя и не особо рассказывал о тех временах своей жизни. Конечно, Миэлла тоже обладала неплохим здоровьем, но порой мне казалось, что чисто внешне. «Тело износилось» — не сама ли она так сказала однажды, еще в самом начале нашего знакомства.       По правде говоря, дело было не только в этом. Просто я привык засыпать не один, Лиэсс, кажется, тоже. Да что там, не просто «не один», а часто еще и обнимая друг друга. Вскоре я понял, что назревает еще одна проблема… Мы часто целовались перед сном, но по какому-то молчаливому согласию не рисковали заходить дальше. Миэлла могла услышать, и уж конечно, истолковала бы все без ошибки, при ее-то опыте. «Не боишься, что услышит?», — тихо шепнул как-то раз Лиэсс, стоило мне только — почти случайно, во время поцелуев, — прикоснуться к его штанам, и я тут же откатился подальше, на что он только усмехнулся. На самом деле отношение к этому у нас было разное. Лиэсс в целом не особо беспокоился, что кто-то может услышать, как он трахается, но не хотел объяснять Миэлле про нас — «Не время пока, давай сперва заберем ее оттуда». Я же просто не мог допустить, чтобы кто-то слышал подобное, среди эльфов это было недопустимо, это люди запросто делали что угодно, зачастую едва ли не в присутствии собственных детей — отвратительная, полуживотная привычка… Хотя порой я сам же раздраженно думал, что эльфийские принципы — в очередной раз — мешают мне жить. Дети-то понятно, почему не должны слышать, здесь их и нет, а вот Миэлла однажды все равно узнает о нас, не так ли? И что тогда делать, не сейчас, а вообще, в будущем, когда уедем из Калерны, — строить или покупать два отдельных дома, только чтобы она ни в коем случае не могла нас услышать во время секса? Это глупо. И все же перешагнуть через себя я не мог.       

***

      Однажды, когда я вернулся с тренировки, Лиэсс сидел на подоконнике и курил. Я насторожился — курил он крайне редко. Обычно когда было плохо. Как сейчас, например.       Молча переодеваясь в домашнее, я ждал, размышляя, стоит ли что-то спрашивать или пока нет. Но он заговорил сам.       — Скажи… ты жалеешь о чем-нибудь? — голос был чуть надтреснутым, уставшим. — Некий переломный момент… который даже не всегда замечаешь сразу, никакого грома, молний и пафоса, он просто приходит, незаметно, и проходит мимо. А потом проходит время — и тебя накрывает пониманием. Что именно тогда все пошло не так. Что ты упустил что-то неизмеримо важное. Повернул не туда.       Он по-прежнему не смотрел на меня, только куда-то перед собой.       — Наверное, о том, что… что вообще захотел в человеческий город. Желание сбылось, только совсем не так, как мне хотелось.       Ответил я быстро и не думая, чтобы не сбивать его с мысли. Жалел ли я на самом деле? Не знаю. Наверное, временами да. С другой стороны, прошлая жизнь казалась каким-то забытым сном. Да и точно ли я жалел именно о том, что пошел в город? Я не хотел вспоминать о том, что случилось в пустыне, да… Но бессмысленно сожалеть о своем желании посмотреть мир, которое и привело меня к неприятностям. Нет, пожалуй, сожаление — не то, что гложет, грызет меня изнутри порой. Гложет тоска, тоска по прежнему укладу, по жизни, которую мне не вернуть. Но это не сожаление, да и Лиэсс скорее о другом.       Лиэсс с явным пониманием усмехнулся на мои слова: может, и правда догадался о том, что я не стал объяснять, ощущения он понимал хорошо, даром что люди не обладают эмпатией.       — А ты? Что упустил ты? — не знаю, точно ли он хотел об этом говорить, но я не мог не спросить, если уж зашла речь.       — Я… не знаю, как сказать. Не событие. Не поворот не туда. Это, наверное, просто человек, — он говорил тихо, но я сразу понял, о чем он, вернее, о ком. — Миэлла, да, — он уловил мою невысказанную мысль. — Я не знаю, почему не сделал ничего раньше. Она не хотела другой жизни, потому что считала себя недостойной ее. Я же… я просто не считал это чем-то важным. Она рядом, и достаточно. Сперва просто не чужая, потом — хороший и верный друг. Кем работать, ее дело. Наверное, многие бы меня не поняли — еще не хватало женщине давать право выбора, — он усмехнулся криво, затянулся. — Только женщина не моя. Только не сложилось иначе. Только каждый сам набивает свои шишки и сам решает, куда идти. Знаю, со мной мало кто согласится, но у каждого есть право на выбор, каким бы неправильным он ни был. Я не мог отобрать ее выбор силой. Не стал бы. Так тоже нельзя…       Договорив, он замолчал. Устало вытащил новую сигарету, поджег ее от свечи.       Тишина. Через какое-то время я подошел и прислонился бедром к подоконнику рядом с ним. Лиэсс молча затягивался и выдыхал, чуть рвано, каждый раз как будто стараясь задержать воздух ненадолго. Дым пах травами, запах почти приятный, только чуть горчило по небу на вдохе. Я осторожно вдыхал его и думал, что почти физически чувствую, как на Лиэсса что-то давит. Как по крошкам, по крупицам ломает изнутри. Несильно ломает — не какая-то душевная боль, не свалившееся несчастье, в конце концов, жили мы довольно размеренно. И если подумать, то проблемы каждый раз возникали или у меня, или у Миэ — у Лиэсса в жизни не происходило ничего плохого, по крайней мере, при мне. Ничего страшного… но это только на первый взгляд. То, что давило, было всего лишь тяжестью, накопленной, может быть, в течение очень долгого времени. Такой мерзкой тяжестью, которая выжимает по каплям, которая в конце концов выворачивает наизнанку любого, и нет сил с ней бороться, потому что ее присутствие в жизни зачастую вообще не замечаешь, пока не становится слишком поздно. Пока не падает сверху та самая соломинка, которая ломает хребет лошади.       — Я только сейчас понимаю, что слишком много времени потратил не туда и не на то, — сказал он вдруг чуть ли не час спустя. Снова надтреснутым голосом, может, уже просто от сигарет — выкурил он за этот час немало. — Здесь потратил, в Калерне. Задержался здесь… — он закашлялся, поморщился. — Затхло, Рэй, — объявил почти неживым тоном. — Тут слишком затхло. А ведь когда-то я жил, дыша полной грудью. Почти каждый день — новые дороги, шепот ветра на привалах и никого вокруг — наверное, это самое ценное, что хочется чувствовать…       Помедлив, я осторожно вытащил из его руки сигарету. Лиэсс грустно улыбнулся — улыбка напоминала трещину на выжженной солнцем земле.       — Я говорю не о том и без всякой связи… — едва слышно сказал он. — Прости. Слишком непонятно. Спроси в другой раз, я не могу сейчас.       — Я понял.       Он снова усмехнулся, но не стал выражать сомнение.       Даже если он не верил, что я понимаю, я знал, что понял правильно. Просто знал и не осуждал ни за что. Не всегда понимание приходит вовремя. Не всегда вообще сразу понимаешь, что тот, кто рядом, действительно близок и дорог, а какой смысл заботиться о тех, кто не слишком нужен, кто просто является чем-то временным. У нас бы не позаботились — я знал наверняка. У людей, впрочем, тоже. Какими бы разными ни были две расы, но общее у них есть. Порой больше, чем хотелось бы и людям, и эльфам.       И про затхлость я тоже понимал. Калерна душила — впрочем, может быть, душит вообще любой город? Не стены создают духоту, ее создают сами жители. Что в пределах города, что в пределах собственного жилья. Так же, как этот дом — он слишком мал по сравнению с тем, к чему я привык на своей родине, но для меня он стал маленьким теплым кусочком света, просто из-за тех, кто здесь живет. Потому что они вообще это умеют — создавать. Но умение дано лишь единицам.       Наверное, вообще не всегда сразу понимаешь, что застрял где-то. Я ведь тоже в каком-то смысле застрял — здесь, в Калерне, в городе, опутывающем незримыми, но тяжелыми цепями. И теперь только здешний кусочек тепла дает мне возможность держаться.       — Я устал, — едва слышно шепнул вдруг Лиэсс и чуть качнулся вперед, не то собираясь слезть с подоконника, не то начиная падать.       Я подхватил его, не задумываясь. Обнять, прижать к себе, целовать в шею, шепча что-то на эльфийском, почти бессвязное, банальное-успокаивающее вроде «мы все наладим, мы выберемся отсюда» — это все вышло само собой.       Кажется, он говорил, что я редко начинаю целовать его первым? Пора исправлять.       Как-то быстро мы оказались на полу, на том, что заменяло нам постель. В его глазах, о которых я не раз думал, что их зелень слишком ярка для человеческих глаз, все стыла и стыла тоска. Тяжелая и прочная, какая и бывает, когда что-то давит слишком долго. Я не мог ничего с ней сделать, я вообще мало что могу здесь, среди шаен, а впрочем, было ли иначе на родине?.. Я не знал, что делать и сейчас, как облегчить эту словно намертво въевшуюся в его взгляд тоску, и только снова его поцеловал — отчаянно, страстно, в нелепой попытке прогнать эту тяжесть хоть ненадолго. И вскоре получилось. Отстраненности стало меньше, тяжесть вытеснило вполне очевидное желание, приземленное и вместе с тем живое. Я не стал долго думать и просто осторожно потянул завязки его штанов, продолжая его целовать. Миэлла может услышать? Я не могу расслабиться, зная, что за стеной кто-то есть? Пусть так, но кто мешает мне просто доставить удовольствие Лиэссу, раз ему чужое присутствие поблизости не мешает. К тому же, он довольно тихий, а она, кажется, вообще спит…       От его тяжелого возбужденного дыхания внутри просыпалось что-то теплое, мягко-агрессивное, желающее. Я хотел его. Хотел снова, как уже было, но…       «Недопустимо выставлять напоказ свои желания. Недопустимо, чтобы вашу личную жизнь видели посторонние. Недопустимо, чтобы видели то, что внутри».       Слова, тяжесть которых не превзойдут никакие другие цепи.       И я только ласкал его руками, и все целовал и целовал податливые, чуть потрескавшиеся от слишком долгого курения губы, не давая ему застонать громко, и изо всех сил старался не думать о собственных желаниях.       Все, как и учили; я бы, наверное, ненавидел все эти правила и традиции, въевшиеся мне в сознание, пропитавшие до самой глубины костей, но… ненавидеть я тоже не мог. Эта черта, спокойное принятие всего происходящего, некое смирение перед шутками Артанэ — это тоже въелось в меня слишком глубоко.       «А ведь я не могу ненавидеть даже собственного брата, который обрек меня на изгнание», — это осознание отравляющей горечью вспыхнуло в мозгу совершенно не вовремя, почти сразу после того, как Лиэсс шумно выдохнул мне в губы, кончая.       Мысленно поморщившись на себя же — нашел время думать о совершенно ненужном! — я провел рукой по его животу, заодно ненавязчиво стирая с нее его семя. Что-то в этом действии показалось мне ироничным, истинно Лиэссовским, и я даже улыбнулся, сравнив себя с ним. Он лежал расслабленно, с закрытыми глазами, дыхание понемногу выравнивалось. Я чувствовал, что ему стало легче. Я на это и рассчитывал: тело тесно связано с мозгом, и, какие бы страдания ни терзали сознание, — когда тело получает свое удовольствие, становится легче. Простая истина, которую я не сразу, но понял благодаря Лиэссу. Истина, которую я использовал сейчас на нем же.       Кажется, он подумал о том же, потому что вдруг усмехнулся одним краем рта. Сказал тихо:       — Мои же приемы используешь…       — Почему бы и не забрать себе хорошее, — в тон ему прошептал я.       Усмешка переросла в улыбку.       — Ты небезнадежен, Рэй. Мне-то казалось, ты никогда не сможешь посмотреть на жизнь под другим углом; только так, как… правильно и как велят традиции, — он говорил тихо, хотя и не шепотом. Голос был хриплым от сигарет, но в тоне угадывалась мягкая насмешка.       Я чувствовал его интерес — он ждал, что я отвечу на подначку.       Мое собственное возбуждение постепенно проходило. Пожалуй, горькая мысль о брате только помогла мне в этом. И все же…       — Что ж, ты не такой плохой учитель… для шаен, разумеется, — нарочито высокомерно сказал я.       И опять коснулся губами его губ.       Лиэсс тихо рассмеялся, оценив ответ. Поддавшись порыву, я взъерошил его волосы, а на его чуть удивленный взгляд просто обнял. Он не стал ничего спрашивать, просто молча прижался. Я лежал, и мне было спокойно. Я знал, что горечь пройдет, но вот Лиэсс рядом — останется. Чем-то теплым в душе.       

***

      — Эй, мастер Рэйл! — окликнул меня Винс, стражник, стоявший на посту около выхода из казарм.       Я оглянулся, останавливаясь. Был уже поздний вечер — тренировка продлилась немного дольше обычного, — и я шел домой, как обычно, позже всех.       Винсент щербато улыбался, и, по ощущениям, в его улыбке не было ни тени подвоха, разве что любопытство.       — Мы тут с ребятами давеча поспорили, — оживленно заговорил он, поймав мой взгляд, — а что с энтим ошейником вашим? Ну, которым эльфы выкинутых помечают… Так вот, да! Как под ним мыть-то? Он же, говорят, не снимается никогда?       От его вопроса что-то шевельнулось в моей душе. Не то мысль, не то осколок ощущения, чуть усталого, серого.       — Да никак, — ответил я вслух, не меняя выражение лица.       — В смысле?       — Так и хожу с немытой шеей, — совершенно серьезно продолжил я. — Чешется, аж жуть. Хоть топором голову снимай.       Винс смотрел на меня растерянно, наверное, целую минуту, и я не сдержал улыбки. Потом он начал хохотать, сообразив наконец, что я пошутил, и хохотал тоже долго.       — Ох, потешил. Кому скажи, не поверят же, чтоб эльф, да по-нашему шутил!..       От смеха у него на глазах выступили слезы. Я только смотрел на него — почти снисходительно. Он бы многому, наверное, не поверил. Да что там, еще несколько месяцев назад я и сам бы не поверил, что буду шутить, а его вопрос попросту оскорбил бы меня. Вопрос от шаен оскорбителен сам по себе, конечно, как же может быть иначе!..       Всего лишь вопрос от того, кто не разбирается. На который несложно ответить.       Вот оно, то серовато-уставшее ощущение. Тема неприятная, да, можно и оскорбиться… Только в душе ничего не шевелится мерзковато. И даже злобы, которая часто накрывает меня в этом городе, тоже нет. Просто легкая усталость — от, наверное, всего. А шутку бы Лиэсс тоже оценил, только куда быстрее, чем Винс. В шутках бард толк знал.       Отсмеявшись, стражник снова уставился на меня.       — Ну, а ежели серьезно-то? Как оно происходит?..       Он смотрел на меня с таким искренним и чистым любопытством, словно ребенок, которому обещали рассказать тайну — непременно страшную и увлекательную.       Тема, конечно, меня не радовала, но морщиться демонстративно я не стал.       — Да никак. По сути, это не материальный объект… — на его лице, заросшем щетиной, отразилось непонимание, — это не вещь, — поправился я тут же. — Это просто магия, как бы видимость. Его можно почувствовать руками, но это… как бы обманка. И для глаз, и для рук. Магия, — снова повторил я, надеясь, что ему хватит этого почти сказочно звучащего объяснения.       Не объяснять же ему сейчас основные принципы действия барьерной магии, тем более, когда она смешана с завязкой на кровь. Я и сам-то их знаю только в общих чертах: меня им почти не учили, все-таки будущему дипломату глубинные знания о магии не слишком нужны.       — Вон оно что, — понимающе кивнул он. — Стал быть, при помывке и под ним моется? Просто энтого не видать?       — В точку, — с облегчением кивнул я. Надо же, не думал, что Винс достаточно сообразителен, чтобы понять, но ошибиться оказалось даже приятно.       — А можно… — начал было он.       Но я поспешил перебить его.       — Я тороплюсь, Винсент, мне еще к Ровасу зайти успеть нужно.       При имени Роваса стражник ощутил что-то похожее на уважение.       — Конечно-конечно, — закивал он. — Вы идите, идите…       Уже уйдя со двора — побыстрее, чтоб не последовало новых вопросов, и уж тем более просьб вроде «потрогать ошейник», еще не хватало мне чужих рук, — я все думал про Винса. Уважение в конце разговора — оно было направлено на Роваса? Или все же на то, что я называю его так запросто, по имени? Сперва я не особо вникал, как там его правильно называть. В первую встречу я видел его на воротах, я и не знал, в каком он чине. Хотя вообще он был эхадом — начальником Западного отделения всей стражи Калерны, и знаки отличия у них свои были, просто Ровас всегда одевался, как простой стражник. Может, ему нравилось дурить приезжих, с которыми он сталкивался по долгу службы, а может, просто не любил излишнего пиетета перед собой. Странный шаен, не говоря уж о его закрытости для эмпатии, — и как только никто не додумался ее использовать? Впрочем, это не такая вещь, которую легко узнать. Могли бы почувствовать мои сородичи, но, может, он удачно избегал близких встреч с ними, или они просто из высокомерия не присматривались к какому-то шаен.       Наверное, все-таки из-за имени… Ровас с самого начала представился мне по имени и впоследствии тоже не стал поправлять. Так что я так и называл его без всяких званий, даже при посторонних. Возможно, это тоже было одной из причин, по которым стражники на входе в казармы всегда относились ко мне довольно уважительно?       На самом деле я не собирался заходить к Ровасу, по крайней мере, не сегодня. Но… Впрочем, почему бы и не сегодня. Узнаю заранее, когда примерно выдача жалованья, при последней встрече он говорил, что оно теперь будет выдаваться по два раза в месяц — какое-то очередное нововведение. Тем более, раз уже сказал Винсу. Нет смысла во лжи без толики правды.       Но к Ровасу меня не пустили. Пройти к нему в «резиденцию» было удобнее всего через другой вход в казармы, а стражник там сразу сообщил, что «ларта Роваса нет на месте» и вход в эту часть казарм пока запрещен. Стражник оказался незнакомым, так что расспрашивать я не стал и со спокойной душой ушел домой. В глубине души даже порадовался — заходить к начальнику Западного отделения я не слишком любил.       

***

      Однако встретиться с Ровасом снова мне довелось скорее, чем я ожидал.       Перебуженный улей — первое, что пришло мне в голову, когда я пришел в казармы на следующий день. Потом пришло еще сравнение с развороченным медведем муравейником. Казармы гудели. Я чуть растерянно огляделся, но никого вокруг не было — по крайней мере, именно в этом дворике, сразу после входа, у поста стражника. То есть то, что давала мне эмпатия, и то, что давало зрение, немного не совпадали. Однако эмоции доносились со всех сторон. Раздражение, гнев, агрессия, недовольство десятков людей сливались в одну большую волну, которая накатывала и словно бы сбивала с ног.       С ног не с ног, а с мысли точно сбивала. Душила. Раздавливала.       Я тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться и «поймать» то привычное состояние закрытости, которое перекрывало эмпатию. Иногда, когда эмоции окружающих были сильны, это давалось с трудом. Как в храме на похоронах или на рынках, правда, на рынках все же чуть спокойнее. Именно от гнева или боли абстрагироваться труднее. Тем более, когда речь идет о шаен. Иногда мне кажется, что люди чувствуют куда сильнее, чем эльфы. В общем-то, так не мне одному кажется… казалось. Любому, кто встречался с людьми. Но наставники всегда объясняли, что силу эмоций сложно измерить, нет таких приборов, а значит, сказать, какая из рас более эмоциональна, нет возможности. Да и кажущаяся яркость эмоций людей объясняется очень просто. Шаен практически не способны к эмпатии, исключения встречались крайне редко, да и ощущали они слишком слабо, чтобы вообще причислить их к эмпатам. Поскольку они не способны к эмпатии, они не способны и закрывать свои эмоции. Это как дверь: там, где эльфы закрывают ее или аккуратно открывают, в зависимости от того, что нужно, у шаен просто развалившийся забор, прямо заходи не хочу.       Собравшись, я закрыл эту дверь. Дышать сразу стало чуть легче.       Проморгавшись, я понял, что Винс смотрит на меня, возможно, уже какое-то время.       — Слышите меня, мастер Рэйл? — повторил он явно не в первый раз.       — Да, — я чуть рассеянно кивнул. — Да, слышу. Просто… кровь в голову вдарила, — с трудом вспомнил я, как люди говорят о головной боли, возникающей из-за скачков давления в крови. — Как лопнуло что-то, — уже бодрее наврал я. — Что ты там говорил?       — С вами ларт Ровас хотел поговорить. Велел к нему зайти сразу, как токмо придете.