Мягкая улыбка страха

      Мне нужно было быстрее соображать — успеть отодвинуться, как-то предотвратить. Но эти ее эмоции… Даже сейчас, какое-то время спустя, я не могу их четко идентифицировать. Просто огромный слепящий ком — навалился, придавил, а после исчез — и вспомнить никак. Я растерялся из-за них. Непростительно… Эмоции, можно сказать, оружие похлеще лука и стрел, бьют тоже порой издалека, и уж куда более метко, а я… я, как дурак, подставляюсь. Но и постоянно держать блок на человеческие эмоции — слишком яркие, слишком слепящие — тоже слишком тяжело, и дома я его не держу, вот и «подставился».       Я в очередной раз проворочался, вытянулся на лежанке, натянул одеяло повыше. Заснуть не получалось, и все из-за этого поцелуя, за которым — я почти знал это — скрывалось что-то большее, чем просто желание закрыть мне рот в тот момент. Это все вызывало во мне досаду — зачем ей это вообще понадобилось, ведь прекрасно же жили, зачем все усложнять. Конечно, она не знает про Лиэсса, не знает про нас с ним, а значит, в ее глазах я свободен для отношений… Но, Бездна. Теперь-то что с этим делать? И что бы на это вообще сказал Лиэсс? Измены осуждали и среди эльфов, и среди людей, хотя последние очень часто изменяли вопреки тому, что принято… Впрочем, среди эльфов это тоже порой встречалось, просто реже.       Я хмурился, ворочался, мимолетно раздражало, что это не та спальня, к которой я привык за долгие месяцы, а другая комната, что здесь не свисают с потолка ленты, не позванивают на грани слышимости бусины — я и не думал раньше, насколько успокаивающе они на меня действуют. И в то же время в глубине души я прекрасно знал, что же меня так раздражает. Приятно. Мне были приятны ее губы. Да что там, она мне нравилась.       И это не радовало, учитывая, что Лиэсс… что у меня с ним… Отношения… Да, пожалуй, иначе это и не назвать. Просто на потрахаться? Это для людей. Мы с ним живем вместе, но совсем не в этом дело, а в том, что мы близки друг другу. Я не зря говорил, что он дорог мне. Я не врал… И неважно, что он столько раз говорил мне, что просто хочет помочь. Это все слова, внешнее, наносное, на деле он испытывал куда больше, чем только лишь желание повозиться с увечным. Более глубокое, искреннее, теплое. Впрочем, другие слова мне от него и не были нужны. Важнее ощущения… Значит, все же отношения, но как теперь объяснить это Миэлле? И как она отреагирует, если… если у нее возникли какие-то планы на меня?.. И как мне-то к таким планам относиться?.. Илэйнэ, как это все сложно.       Раздраженно повернувшись набок, я чуть отпихнул мешающую мне подушку. И где Лиэсса носит на ночь глядя? Еще не одиннадцать, конечно, договаривались, что он не позже одиннадцати вернется, и из таверны его должны были проводить почти до дома. Но, кажется, один я точно не усну. И мне просто хотелось обсудить все с ним. Он умеет расставить все по своим местам, простыми и бьющими в цель фразами. К тому же это дело его тоже касается.       Лиэсс пришел чуть в двенадцатом часу, молчаливый и хмурый. От него пахло вином и усталостью, и начинать что-то обсуждать сейчас было бессмысленно. Он молча разделся и так же молча лег рядом, спиной ко мне. Отстраненностью от него так и веяло. Я просто молчал, чуть косясь на его слишком прямую даже в положении лежа спину.       — Тяжелый вечер? — спросил чуть погодя, решив, что спросить-то точно можно, а уже по его ответу я пойму, стоит ли разговаривать и расспрашивать дальше.       Тишина в ответ. И, когда я уже не ждал ничего, тихое:       — Да.       — Что-то случилось? — Я осторожно придвинулся, не задевая его, но как можно ближе, чтобы он почти ощущал это кожей.       Снова какое-то время тишина. И усталое:       — Нет.       — Не хочешь об этом говорить?       — Рэй… Я… — он как будто колебался.       — Я могу выслушать молча.       Он тихо вздохнул. И ответил твердо, уже без колебаний:       — Не стоит, правда. Я просто пытаюсь решить, что нам делать дальше. Пока безрезультатно. Но я не хочу слышать ни одного вопроса. Просто дай мне время.       В его голосе было что-то страстное. Смесь требования и мольбы: не вмешивайся, не помогай, не спрашивай.       — Хорошо.       Ответ дался мне нелегко. У меня было ощущение, что я оставляю все проблемы на него одного. А он ведь… хрупкий. Такое странное слово, казалось бы, не слишком ему подходящее, и почему я так подумал, сам не знаю. Он был слабее меня физически, просто потому, что никогда не фехтовал, его этому не учили, но ведь не все проблемы решаются силой. Связи и деньги зачастую значат больше. Да и физически совсем хрупким он не выглядел, не как девушка, тонкий, да, очень стройный, гибкий, но и плечи достаточно широкие, по-мужски, и ростом выше той же Миэллы, хоть и чуть ниже меня. И все же когда я смотрел на него в те минуты, когда усталость наваливалась на него так сильно, мне казалось, что он что-то невыразимо хрупкое, тонкое. Что-то, что нужно оберегать. От всего на свете.       Я знал, что, если б я высказал это вслух, он бы только рассмеялся. И, может, снисходительно сыронизировал бы что-то об эльфах. Об эльфийской склонности видеть все в печальном свете, вернее. Склонность такая была, с этим не поспоришь. Мы словно бы видели вечный упадок во всем… в природе, в живых существах, в отношениях, в течении самой жизни.       Впрочем, Лиэсс и сам был скорее темным бардом, чем светлым, хоть и развеселить тоже умел неплохо. Людям нравились его песни на веселые темы, но они не знали, как презрительно он кривит на эти песни губы, когда его не видят посторонние. Зато мы с Миэллой видели не раз. «Шелуха это все, — сказал он однажды. — Ничего в ней ценного нет». Что-то печальное, остро-болезненное или со злым сарказмом — вот что он любил писать. Любил по-настоящему, от души, вкладывая в тексты словно бы кусочки души. Только показывал их редко. Иногда зачитывал что-то по памяти Миэлле или мне, всегда по отдельности. Иногда некоторые, те, которые считал возможным показать, не вызвав резонанса и негодования, пел в тавернах. Но люди почти всегда больше проникались более светлыми текстами, что его иногда раздражало. Впрочем, как он порой говорил — «Какая разница, за что платят, главное, пусть платят, и хрен бы с ними».       Так или иначе, я не собирался ему ничего говорить. Я просто хотел быть рядом и как-то защитить от проблем. Хотя и мог бесконечно мало в этом чуждом для меня мире, где я был всего лишь песчинкой в жерновах судьбы…       Неслышно вздохнув, я аккуратно, чтоб было едва заметно, коснулся ладонью его плеча. Лиэсс вздрогнул едва заметно, но ничего не сказал. Какое-то время он еще лежал так же прямо — напряженный, как натянутая струна. А потом как будто выдохнул потихоньку — отпустило струну, расслабило, смягчило — придвинулся ко мне поближе, прижавшись спиной. И почти мгновенно уснул.       

***

      Утром Лиэсс встал раньше меня, умылся и быстро ушел, пообещав вернуться до темноты и не тратя времени даже на завтрак.       Миэлла сидела на кухне. Снова, как и вечером, — подперев щеку ладонью, задумчиво-грустная. Впрочем, сейчас грусть была изрядно светлее, чем с вечера. Словно утро развеяло часть тоски, уняло тяжесть.       Что ж, хорошо, что ей полегчало. Жаль, что Лиэссу утро никогда не помогало, угрюмая печаль, накатывающая на него временами, приходила в любое время, когда ей хотелось.       Я чуть замешкался на пороге, прежде чем войти в кухню. Как с ней вести себя теперь, я не знал. Потом просто шагнул в дверной проем, прошел к умывальнику, чтобы умыться. Положил себе еды.       В ее пожелании доброго утра не было ничего необычного, оно прозвучало, словно ничего вчера не было. Значит, она предпочитает сделать вид, что все в порядке, как и было?.. Но зачем тогда вчера… Впрочем, это ожидаемо.       Краем глаза я уловил ее взгляд исподтишка. Она заметила, что я вижу, тут же смутилась, уткнулась взглядом в чашку с чаем. Я сделал вид, что не обратил на это внимания.       Очень скоро — я даже доесть не успел — Миэлла ушла в комнату, сказав, что хочет прилечь. Мне показалось, она просто избегает находиться рядом со мной, но я снова промолчал. Не сейчас. Не сегодня.       Если б это было возможно, я бы лучше отменил произошедшее, изменил все, чтобы ничего не произошло, и так жаль, что никак, и так жаль, что рано или поздно придется что-то изменить, снова что-то решать. Потому что уже что-то поменялось, все стало… неправильно, совсем не так, как должно быть, — и нельзя это оставлять так, как есть, — неправильным. Исчезла легкость, теплота; между нами как стена возникла, стена, возникшая из всего лишь поцелуя, — но меня это не устраивало. Я не знаю, как вернуть все, что было раньше, но мне она дорога как друг, и я не хочу ее терять — и не потеряю во что бы то ни стало. Но, Илэйнэ, как это сложно…       Мысли путались и разбегались, и я просто постарался полностью выкинуть из головы все, что связано с Миэллой и отношениями вообще. Хватит. Мне есть, о чем еще подумать, а в этом деле подожду, пока смогу обсудить с Лиэссом.       Тренировка во дворе отлично очистила сознание. Мне правда стоит заниматься побольше, если я не хочу лишних проблем с этим нововведением на работе.       Работа… Больше, чем есть сейчас, я тут не заработаю, а денег нужно много…       Мне нужно найти работу… еще одну. Эта мысль пришла, когда я уже почти выдохся, пытаясь добиться, чтобы каждое движение — из тех, что можно демонстрировать шаен, — получалось естественным, как дыхание.       Самый простой путь — делать то, что умеешь лучше всего, не правда ли? Конечно, с оговоркой: это умение должно цениться окружающими. Додумать мысль было… несложно. Есть ведь возможность заработать, есть. Малоприятная, правда… Но последние много месяцев были неприятными, почему бы не потерпеть еще полгода?       Долго обдумывать возникшую идею я не стал, все равно Лиэсса нет дома, а Миэлла меня избегает. Одевшись и предупредив ее, что ухожу пораньше, я отправился в казармы. Наверное, смешно, но я не знал, где в обществе шаен можно найти еще работу, да и меня наверняка попытаются надуть, тем более, с работой подобного рода. А Ровасу хотя бы можно доверять… до определенной степени.       В казармах его не оказалось — тоже ожидаемо.       — На западных воротах он, мастер, — охотно пояснил стражник.       Его имени я не помнил. Рассеянно поблагодарив, я уже развернулся, чтобы уходить.       — Мастер! — окликнул он меня. — Вопросец у меня есть, не ответишь ли?       Я молча повернулся обратно к нему, взглядом показывая, что слушаю. Взгляда явно было маловато, потому что ему тут же стало неуютно. Но мне очень не хотелось разговаривать. В голове все заняла одна цель: уехать. Чтобы уехать, нужны деньги. Все просто.       Все сложно — разговоры, повседневные действия, ненужные манипуляции — все.       Давай же, как тебя там, говори уже. Обойдись без моих подпинывающих и никому нужных вопросов.       Я думал, что все-таки придется говорить, придется выдавливать из себя улыбку, в общем, поддерживать вежливый диалог, когда он, наконец, созрел. Помявшись немного, выдал:       — А в лесу вашем эльфовском правда деревья такие гигантские, как бают?       Ну и речь… Как из глухой деревни. Впрочем, кто сказал, что он городской? Я чуть пригляделся к нему: конопатый, весь в веснушках, и, пожалуй, довольно молодой еще. Точно не больше тридцати, а то и еще меньше. Коренастый, плотный, с добродушным лицом — ну типичный деревенский увалень.       Я мысленно усмехнулся: вот же понабрался высокомерия, от Лиэсса у меня этот взгляд — на деревенских, или все же от эльфов — на вообще людей? Не поймешь уже.       — Не все, — ответил я ему. — Есть и очень большие, да, метров семьдесят в высоту. Но большинство обычные.       Я не стал говорить, что самые большие деревья, растущие в Сердце каждого Леса, достигают в высоту раза в два больше, чем я назвал. Да и просто больших не так уж мало. Просто потому, что у нас никто не рубит все подряд, как это любят делать люди, и у деревьев есть возможность вырасти до своего максимума.       Его лицо, кажется, стало еще простодушнее. Как будто я рассказал ему красивую сказку, а не всего-то ответил на вопрос. А ответить и несложно оказалось: одно дело — трепаться о неинтересных для меня человеческих делах, и совсем другое — о деревьях. Я подавил желание улыбнуться и продолжил:       — Они такие широкие, что даже если взяться за руки вдесятером, все равно не обхватить. И листьев на каждом столько, что ими можно было бы застелить несколько улиц Калерны. Густо-зеленого цвета, такого сочного, какой не встретить здесь…       На последних словах я осекся и замолчал. Парень слушал, едва ли не приоткрыв рот, полный какого-то пиетета и восторга. Но я не хотел вспоминать, как выглядели эрианты. Это слишком. Слишком…       Я натянуто улыбнулся:       — Ладно. Мне пора.       — Конечно, конечно, мастер, — стражник скрылся за ставней, но я продолжал чувствовать его восторг, пока не отошел на достаточно далекое расстояние.       И подкинула его Артанэ на мою голову… На что ему вообще эльфийские деревья сдались? И что вообще в последние дни всем резко стало интересно подоставать меня вопросами? Досадуя, я отправился к воротам, стараясь выкинуть все мысли из головы. Цель. У меня есть цель, и это единственно важное сейчас. Только цель.       Но где-то на задворках сознания ветер насмешливо шептал что-то в огромных зеленых кронах, которые я теперь могу увидеть лишь во снах.       

***

      Знакомую кирасу я разглядел сразу. Почему-то именно такая была только у Роваса: потертая, коричневатая. Странно, но большинство регулярных стражников были одеты по-другому: поверх каких-нибудь легких кожаных доспехов или гамбезона* всегда надевалась ржаво-красная сюркотта** с одной желтой полосой по нижнему краю. Это было чем-то вроде униформы в городе, и Ровас выделялся на ее фоне, хотя для приезжих все равно выглядел всего лишь одним из незначительных стражников. Наверное, ему и правда нравится скрывать свой статус, иначе как это объяснить? В этом есть свой смысл: думая, что перед ними кто-то незначительный, люди ведут себя иначе, чем перед вышестоящими. Более откровенно показывают свои недостатки и мысли.       Я остановился неподалеку, ожидая, пока он освободится. Ворота — огромные, тяжелые — были открыты, и за ними виднелась длинная очередь повозок, обозов, лошадей и людей. Ржание, смех, ругань, запахи пота, кислых овощей, лошадиного дерьма — обычная картина человеческого города. Я дышал неглубокими глотками, чтобы не слишком морщиться от запаха. В конце концов, дело привычки — пожалуй, прошлым летом я вообще почти не мог этим дышать, а сейчас стою, и вроде как ничего, терпимо. Воняет, но почти не мешает.       Ровас расспрашивал не каждого приезжего, а только выборочно. Цели и содержание повозок, как мне удалось расслышать. Я просто молча наблюдал за ним.       Забавно, но, помнится, в самое первое знакомство с ним я подумал, как же отвратительно выглядит людская старость. Это лицо, испещренное морщинами, седые волосы… Ровас, кстати, в отличие от своих сверстников, был подтянут и бодр, а ведь большинство людей быстро, еще не достигнув и тридцати-сорока лет, превращались в непропорционально раздутые туши — разбухшие животы, дряблая грудь, одутловатость. Так вот… Забавно, но сейчас Ровас не казался мне отвратительным. Старчески некрасив, это да, но и только. Я давно уже не замечал ни его морщин, ни его старости, когда разговаривал с ним. Я видел только его суть, может быть, характер, — как бы это сказать правильнее? Но не обращал внимания на оболочку.       Повозки все тянулись и тянулись, в большинстве из них, скорее всего, были товары для рынков, торговых лавок и, наверное, поставки для ремесленных гильдий. Я стоял чуть в стороне, у глухой стены, чтоб и никому не мешать, и чтоб мне не мешали. Снега здесь практически не было, его слишком быстро истаптывали десятки ног и колес каждый день.       По правде сказать, кое-что мне все-таки здесь мешало. Слишком много чужого волнения — приходилось делать усилие, чтобы блокировать эмпатию. Наверное, досмотров боятся. С теми, кто возит запрещенные товары, в Калерне разговор строгий. Впрочем, это только по меркам людей строго, у нас наказания за контрабанду совсем другие… похлеще.       Наконец, Ровас меня заметил. Сказав что-то другому стражнику — наверное, чтоб его подменил, — подошел ко мне.       — День добрый, эльф. Рано ты сегодня из дома выбрался.       Как и обычно, эмоций от него не ощущалось. Только лицо было нейтрально-доброжелательным, тоже привычная для него маска.       — Я пришел поговорить.       — Да уж понял я, что не о здоровье осведомиться, — усмехнулся стражник.       Вежливую улыбку я выдал совершенно привычно.       — Мне нужна работа, — сказал спокойно. — Кроме наставничества, этого слишком мало. Да и времени свободного полно, девать некуда.       Ровас чуть нахмурился. Пожевал губу. На его щеках виднелась плохо выбритая щетина, и я застрял в ней взглядом, просто чтобы не смотреть в глаза.       — Деньги на что-то понадобились, эльф?       Его вопрос был где-то на грани между простой вежливостью и выведыванием. Я продолжал чуть заметно улыбаться. Говорить или нет? Стоит ли кому-то знать, что я собираюсь уехать из города? Ведь тогда это может дойти до маршала, неважно, какими путями, случайно или в результате слежки… Но разве уехать — не самый логичный вариант, который он все равно может предположить?       — Деньги лишними не бывают, — все с той же полуулыбкой ответил я. — Я хочу обустроиться среди людей получше, раз уж мне выпало жить здесь до конца моей жизни.       Ровас снова задумчиво пожевал губу, внимательно глядя на меня. Нет, к ответу ты придраться не сможешь… при всей своей проницательности — не сможешь. Не к чему здесь придираться. Ни намека на отъезд.       — Вложить куда-то вознамерился?       — Пока не знаю… Я же в этом не разбираюсь. Хотя думаю, что мне подскажут… А что? — я ответил с готовностью, но в то же время изобразил немного неловкости, пусть думает, что меня смущают его слишком дотошные вопросы. Глядишь, меньше будет спрашивать, чтоб не напрягать… конечно, если у его вопросов вообще есть какое-то второе дно.       — Нет, ничего.       Мы помолчали.       Стражник на воротах бодро опрашивал каждого въезжающего. Кажется, справлялся не хуже Роваса. Неплохо, когда есть достойные преемники. Мимо медленно проехала какая-то крытая повозка. Лошадь лениво уронила дерьмо. Какая-то следующая повозка размазала колесом его по мостовой. Вот поэтому в наших лесах почти не держат лошадей. Симпатичные, в общем-то, животные, но от них слишком много дерьма. Правда, на границах немного лошадей все же держать приходится — все же более удобных именно ездовых, а не тягловых животных, да еще способных спокойно терпеть людей, у нас нет…       Ровас все молчал, и я не понимал почему. Ждет, что я скажу что-то еще? Но я уже высказал свою просьбу, дальше его право, что-то говорить или нет. Просто не знает, что сказать?.. Я вдруг устало подумал, что, может, и не так плохо, что меня изгнали. В конце концов… из меня все равно бы вышел хреновый дипломат. Политик должен много думать, много приглядываться к окружающим, считай — людям. Должен вникать в их мотивы, копаться в их эмоциях, размышлять и сопоставлять… А я просто морщусь каждый раз, когда вынужден сталкиваться с людьми. С их эмоциями. С их грязью. С их убогими представлениями о мире, у многих ведь он не выходит за рамки их города или деревни. С их идолопоклонничеством цветным картинам, которые рисовали всего лишь такие же люди, возможно, тоже убогие. С их привычкой смотреть завистливо и жадно в рот тем, кто имеет больше, и презирать тех, кто имеет меньше них. Кланяться высшим и презирать низших. Так какой же из меня бы вышел дипломат? Да и на сколько лет бы меня хватило, может, в итоге я бы подготовил свое изгнание сам?.. Конечно, если бы не сумел убедить отца просто дать мне спокойно жить в лесу, возможно, едва ли не отшельником. Или брата, который бы занял его место.       Маршал говорил, что мой отец «приболел». Что «тогда власть перейдет к принцу Эльтару»… Так бы Эльтар и дал мне то, что мне нужно, конечно. Наверняка бы отправлял в самые паскудные шаенские места, прикрываясь тем, что «это настолько важно, что должен идти кто-то из правящей семьи».       — Ну, так что? — с почти ненаигранным уже безразличием спросил я. Молчит он или нет, все же я пришел сюда с конкретной целью. И должен отработать этот вариант.       Он глянул на меня непонятным, чуть тяжелым взглядом.       — Ничего, — сказал хмуро. — Что мог, то уже давно предложил. И сам ведь пришел, ты знаешь. Если б было что еще, я бы сказал.       Наверное, мне здесь нечего ловить. Наверное. Только что же… зря я, что ли, сюда пришел? Я не верю, что начальник четверти стражи в столице, не в каком-то мелком городишке, — не верю, что человек на таком посту не знает, где еще найти работу, связанную с владением оружием. Возможно, мне мешает раса… острые уши, ну конечно, это же так важно! Я с трудом подавил вспышку раздражения, это мешало думать.       Ну что ж. Я хотел поговорить… спокойно. Потому что мало ли что, вдруг Ровас сливает кому-то информацию, в том числе и обо мне. Я хотел, чтоб казалось, что я просто пытаюсь получше устроиться, ведь всем живым существам свойственно это — хотеть жить в максимально возможных хороших условиях. Не вышло? Значит, будем говорить по-другому. И неважно, какое впечатление у него сложится и что он может передать чьим-то любопытным ушам. В конце концов, за обычного жителя города я все равно не сойду, как ни старайся. Белой вороне красить перья нет смысла, инаковость — она не только в окраске.        Я придвинулся чуть ближе к Ровасу, чтоб исключить любую возможность, что нас могут услышать чьи-то уши. И прохладно спросил:       — Вы помните… одну маленькую девочку? Которую хоронили в храме Единого, том, что на Восточной площади.       Мне показалось, что в его глазах мелькнула тревога.       — Девочку, убитую и изнасилованную. И убийцу так и не нашли…       — К чему это ты? — быстро спросил он, явно не желая слушать подробности.       — А один ночной разговор в казармах — помните? Как раз накануне ее похорон.       Он явно ощущал себя не в своей тарелке. Возможно ли это? Но клятое спокойствие, ненастоящее, невозможное, словно некий магический щит, по-прежнему окружало его плотной пеленой, и я не мог проверить.       Прикрыв глаза, я процитировал по памяти:       — «Он родственник короля. Ему позволено все… Когда-нибудь он оступится. И, может быть, даже ты сможешь что-нибудь сделать»… Не так ли, Ровас?       — Хватит, — голос его был очень хмурым. — Я помню. Что ты от меня хочешь, эльф?       Я открыл глаза, глянул ему прямо в лицо.       — Работы, что же еще. Денег, — я чуть оскалился в улыбке. — Шаен свойственно хотеть денег, не так ли? Я изгнанник и не более, ничем не лучше людей. И тоже хочу денег, как и все. И готов их зарабатывать… почти любым путем.       — Выражайся яснее.       — Может быть, с… некоторыми все еще невозможно ничего сделать. Потому что не оступились… Но, может, есть и другие? Которые уже оступились… которым надо помочь упасть окончательно. Я мог бы помочь в этом.       Ровас бросил беглый взгляд по сторонам.       — Ты вообще понимаешь, что говоришь? — спросил сердито и быстро, почти шепотом. — Ты мне, стражнику! Предлагаешь тебя нанять в качестве… убийцы. Я на страже закона стоять должен! А ты тут…       Я с трудом подавил смех, ограничился просто приветливейшей холодной улыбкой.       — Я уже напомнил вам ваши же слова. Вы их услышали.       — Считай, что… — начал он запальчиво.       — Что?       Я смотрел на него и думал: скажет или нет? Ну давай, скажи, что просто погорячился… Ничего я с этим поделать не смогу, конечно. Разве что станет меньше на одного шаен, которых я действительно уважаю. А их и так очень немного.       Он не сказал. Замолчал, сердито буравя меня взглядом.       Мимо потянулась повозка, за ней еще две. Судя по внешней схожести и разговорам возниц, это был небольшой обоз. Что-то привлекло мое внимание в нем… я не смог понять, что именно. На вид — самые обычные повозки. Ну, разве что на передке одной сидит не только извозчик, но и, если судить по одежде, купец или просто какое-то его доверенное лицо. Но в этом ничего странного, понятно, что не всегда все доверяют одним только извозчикам. Мужчина сидел, угрюмо нахохлившись, и что-то тихо, но бурно объяснял вознице.       — Эльф, — заговорил наконец Ровас, и я тут же снова перевел взгляд на него. — Ты, это… не лезь в такое дело. Убийства — не для тебя, поверь.       — Почему?       — Ты умелый вояка, что есть, то есть, да… И об эльфийской скрытности не зря говорят, да и неудивительно, в лесу-то с рождения ходить, да много лет. Но это плохая затея, поверь. Один раз попадешься — и все. Не откупишься. И никакие связи не защитят, даже если кто-то захочет заступиться, — спокойно сказал стражник. — Я вот — не захочу, мне мое дело дороже, уж извини. А попадешься обязательно, рано или поздно. И, знаешь… там, где отпустят человека, эльфа прижмут обязательно. Сечешь?       Я всмотрелся в его лицо — за неимением лучшего остается только по мимике определять, что в его голове. Его взгляд снова стал спокойным — и мне не казалось это наигранным. Скорее всего, он просто успел прийти в себя от неожиданной темы моего разговора, успел прикинуть и просчитать возможные последствия и варианты. Доля правды в его словах есть… Если я попадусь на чем-то незаконном, в этом будет что-то от межрасового скандала. Конечно, я изгнанник, но все же. Крупным скандалом это не станет, но вот по мелочи где-то в отдельно взятой местности навредить может, и кто знает, как это отразится на отношениях людей и эльфов. Что ж… На самом деле я готов был рискнуть. Но уже понял, что к Ровасу с этим обращаться бесполезно: он больше беспокоится за «свое дело», так что связываться не станет.       Значит, больше здесь нечего ловить. Разве что…       — Я понял, — сказал я. — Только… я все еще жду продолжения того ночного разговора. Вы ведь не собираетесь отказаться от своих слов?       Ровас глянул на меня чуть искоса, но вроде бы по-прежнему спокойно.       — Ты дождешься, эльф. Как только появится возможность, все в лучшем виде устрою. Этого — дождешься. Но не больше.       Я кивнул. Вот теперь — точно все… И вдруг, уже собравшись было уходить, я понял, что же меня беспокоило последние несколько минут. Мелочи, которые фиксировались эмпатией, да и просто случайным взглядом — все они, наконец, сложились в одну картину.       Хмурый шаен на передке повозки, рядом с возницей. Который до этого — я вспомнил — стоял перед стражником, да слегка беспокойно его о чем-то расспрашивал. Возница — руки вцепились в поводья, до побелевших костяшек, я заметил это совсем случайно, буквально только что, когда он проехал мимо. Стражник — сейчас он стоял лицом к воротам, не обращая внимания ни на кого и ни на что…       Страх, не сильный, просто фоновый, давящий, неприятно-мерзковатый — вот что объединяло всех троих.       — Ровас… — я окликнул его в спину, еще не зная, что хочу сказать.       Он повернулся на каблуках сапог.       — Что-то не так с этой повозкой… — немного растерянно сказал я. — И со стражником, который вместо вас людей запускал…       Ровас отреагировал мгновенно.       — Дэр, иди сюда! — крикнул в сторону. И тут же, фактически подрезав лошадей и подхватывая одну из них под уздцы: — Остановите повозки. Мы досмотрим их.       — Что-о?.. — приподнялся тот мужчина, который сидел с возницей рядом. — Что вы себе позволяете? Это собственность лэра Тианна! Я его доверенное лицо! И все документы ваши люди уже видели!       — Молчать, — тихо, но весомо сказал Ровас. — Иначе говорить дальше будешь с советником по досмотрам, а он не любит, когда не слушаются его людей… Дэр, займись этой повозкой в первую очередь.       Я наблюдал. Советник по досмотрам — фигура не то чтобы очень высокого ранга, если иметь в виду королевский двор, но и немалого, если смотреть на иерархию в целом. По сути, это тот, кому можно пожаловаться на действия стражников на воротах, эдакая власть над ними. Ровас формально ему не подотчетен, как эхад стражи, но в то же время отчасти подчиняется — если речь о пропуске посетителей и их имуществе, а не о безопасности на улицах города. Неужели все же я угадал и в повозках что-то запрещенное?       Стражник, поименованный Дэром, ждал, пока ему откроют повозку. Невысокий и широкоплечий, он, казалось, обладал тем же уверенным в себе спокойствием, что и Ровас, разве что оно было более живым, настоящим. Возница как будто медлил, очень неторопливо доставая ключи и пристраивая их к замку. От него тоже доносилось волнение, едкое, густое, заполнившее его всего. От ворот подбежал стражник, который разговаривал вместо Роваса с посетителями. Страхом рядом тут же запахло больше.       — Эхад Ровас! Случилось чего? Я тут все проверил, хорошо у них все! По документам так точно… — сразу тушуясь, добавил он, явно понимая, что ему тоже может светить наказание за содействие. Но все еще не осознав, что уже не стоит лезть.       Ровас с виду не обратил на него внимания.       — Дэр, чуть быстрее. Если проблемы с замком, так позови ребят, сносите, — нетерпеливо сказал он.       Возница тут же зашевелился быстрее — явно понял намек на силовой метод решения проблем. С зада одной из лошадей, равнодушно косящей взглядом в сторону Роваса, сорвалась очередная лепешка дерьма. «Доверенное лицо» лэра Тианна уныло повозилось на передке и как-то разом потухло, угрюмо глядя перед собой. Страх, давящий и липковатый, постепенно сменялся безнадежностью.       — Ого, — негромко сказал Ровас: Дэр только что что-то показал ему, найдя в повозке. — Ну вы все тут и встряли… Взять их.       Мужчину стащили с передка, несмотря на слабые попытки возмущений и протестов. Возница застыл с покорной обреченностью, не пытаясь возражать, — кажется, у него с самого начала было куда меньше иллюзий о своей безопасности.       Глядя на шаен, Ровас сказал:       — Зря ты не выбрал другой способ подзаработать. Встрял по полной, и твой покровитель тебя не спасет. Впрочем, даже ему придется дать какие-то объяснения… Дэр, этого, — он поморщился, глянув выразительно на побледневшего стражника с ворот, — тоже пока запри, разберусь с ним позже.       — Есть, — отозвался Дэр спокойно, но я ощущал какой-то кураж от него: такие острые моменты в его работе явно были ему по душе.       Ровас подошел ко мне.       — Неплохо. Мы как раз планировали этого крысеныша проверить, доклад был, что на руку нечист… А ты почуял, выходит?       Я кивнул.       — И что же почуял?       Я несколько замялся, но ответил:       — Страх… Он шел от них обоих. Такой… липкий. С оттенком ожидания.       — Интересно, — задумчиво сказал Ровас. — Очень интересно, может, мы это еще обсудим… А пока — спасибо. Ступай себе, у нас сейчас дел немало будет, чтоб это оформить…       — А что там было?       — Да какая разница? Контрабанда — она контрабанда и есть. Ну, бывай…       Ровас явно посчитал разговор законченным и пошел было прочь.       — Ровас, — снова окликнул я его. Подождал, пока он обернется, явно не слишком довольный. — Я чувствую эмоции окружающих, если не закрываюсь от них. Почему от вас нет ничего, словно вы не живой человек?       Он нахмурился, бросил беглый взгляд по сторонам, как будто проверяя, не услышал ли кто лишнего. Шагнул обратно ко мне.       — В смысле — нет ничего?       — В прямом. От вас всегда идет ровный фон спокойствия. Такого наносного, ненастоящего. Как будто это только заслонка… нарисованный муляж.       Ровас смотрел хмуро. Помедлив, я продолжил, решив попробовать надавить на него.       — Так не бывает, чтоб не было эмоций. Это невозможно.       Он молчал, и, несмотря на шум вокруг, на это молчание можно было вешать топор.       — Ровас…       — Ты лезешь не в свое дело, эльф, — хмуро и резко перебил он. — Хватит. Иди, у меня и так есть чем заняться.       Он зашагал прочь так стремительно, что, если б я захотел его остановить, пришлось бы повысить голос. Какое-то время я еще смотрел, как он уходит, размышляя о том, что мне, кажется, плохо удаются расспросы. Таллас вот тоже так и не ответил, почему завалил проверку… И сколько я еще не знаю даже про тех, кто непосредственно рядом? Все эти тени чужого прошлого, что приоткрывались ненадолго, но не вносили ясности, а только напускали туман… Откуда Лиэсс брал деньги. Что конкретно связывает Миэллу и жрицу. О чем еще она говорила в бреду во время жара, чем-то мрачном, тяготящем ее… И ведь это только часть, наверняка действительность куда больше, чем кажется, но узнаю ли я когда-нибудь все? Конечно, меня учили, что одного раза почти всегда мало. Что чтобы пролезть в чужие сокровенные тайны, вытащить скелеты из шкафов и гардеробных, нужно много усилий и времени. И еще больше — терпения. Раз за разом подходить поближе, аккуратно, то давить посильнее, то делать вид, что отступил, а потом снова и снова — то мягко, то жестко, эдакое расшатывание углов. И самое важное — не передавить лишнего.       Тени чужих тайн витают в воздухе. Сам воздух Калерны пропитан тем, что не видно на самом деле. Контрабанда, мрачные события, убийства и насилие, эльфы, опускающиеся до походов в бордель и унижения собственной крови, и люди, развлекающиеся с детьми. Это все не видно на первый взгляд. На первый взгляд виднее обычная грязь и серость, но действительность еще темнее, чем кажется.       Узнаю ли я все эти тайны? Да и так ли они мне нужны, на самом-то деле? Если подумать, то куда нужнее мне узнать больше про Лиэсса, про Миэллу тоже; в конце концов… нам вместе жить, возможно, немало времени…       С этими мыслями я и ушел. Еще не зная, что очень скоро, уже вечером, дома, услышу еще один странный разговор. А пока — меня ждала тренировка.