Мягкая улыбка страха

      Каждый раз, глядя, как легко Таллас двигается, парирует, нападает — словно бы без заметных усилий — каждый раз я испытывал легкую тень сожаления. Он мог поступить в Королевскую гвардию, туда, куда стремились все здесь, в место, дающее новую жизнь, возможность вырваться в совершенно другой социальный слой, — но он просто завалил проверку… по причинам, о которых я даже не знаю. Еще один скелет в шкафу, который я вряд ли когда извлеку.       А ведь за то время, что я его знаю, он все же улучшил свои навыки — да, мне кажется, определенно есть улучшения. И очень хотелось надеяться, что в этом есть немного и моей заслуги. В конце концов, у нас наставниками становились только самые лучшие, с большим боевым опытом, личными заслугами, умениями и прочее, прочее. Вместе с тем, несмотря на боевой опыт, раздражительных и бешеных в наставники не ставили. То есть, фактически, я не подхожу ни по одному параметру: слишком молод, боевой опыт отсутствует, никаких личных заслуг, умение — обычный хороший уровень, когда уже можно идти в бои, но не такой, чтоб учить других. И вспышки ярости, не забыть их, конечно. И, тем не менее, я учил их и учу — и что-то ведь получается…       Заметив, что я наблюдаю за ним, он подошел.       — Мастер Рэйл. Задумались?       Я только вздохнул мысленно. Да, я же хотел посидеть спокойно остаток тренировки, разве можно дать мне эту возможность? Но ответил нейтрально, как и всегда в разговорах с ним:       — Может быть, немного. Ты что-то хотел?       — Как вам вчерашняя тренировка?.. — он улыбнулся почти елейно, верный признак подвоха, если речь идет о Талласе. И подвох подоспел тут же: — …среди наставников, разумеется.       — Такая, как и должна была быть, — парировал я уклончивым ответом. — Ты, наверное, уже в курсе всего?       — Мне лестно, что вы так высоко оцениваете мои способности, о мастер… — тут же не упустил возможности попаясничать Таллас.       — Рихас уже отдохнул, кажется, иди работай дальше, а то нам скоро заканчивать, — спокойно сказал я, игнорируя подначки.       — Конечно, — он изобразил вежливый наклон головы, — тут же ожидаемо испортив впечатление ехидной ухмылкой.       Но он ушел ненадолго.       Пара коротких спаррингов, часы на площади пробили девять — и, едва остальные направились к выходу, Таллас снова подошел ко мне.       — Кажется, сегодня вы ходили к эхаду Ровасу?       — Может быть… — я кивнул уходящему Хеллу, мысленно ощутив неловкость: надо было снова начать тренировать его дополнительно, обещал ведь ему, а все откладываю, то одно, то другое мешает. — А тебе что за дело?       — Мастер Рэйл, — улыбнулся Таллас. — Вы сами говорили: что сложного ответить, это ведь просто вопрос. Могу только вернуть вам ваши же слова. И напомнить старую мудрость: прежде чем брать, нужно уметь отдавать.       — Это сейчас было обещание когда-нибудь и на мои вопросы ответить? — Я тоже не стал упускать возможность поймать его на слове. Не то чтобы я верил, что он вообще что-то скажет мне, тем более, без прямой выгоды для себя. Скорее так, чисто попрактиковаться в словесной пикировке.       — Может быть, — ответил он, выделяя тоном схожесть своего ответа с моим до этого.       — Ну что ж, ловлю на слове. Да, к Ровасу. Я даже отвечу на следующий вопрос, хоть ты его не успел пока задать: спрашивал, не найдется ли у него еще работы. Так, время свободное занять, а то днем делать нечего.       — Работа, — улыбнулся Таллас еще шире. — Разве есть сложность найти работу? Для молодого мужчины тем более, для женщины-то понятно, что сложно.       — Есть, если ищет не человек, — кратко отозвался я.       — Так спросили бы сразу у меня. Как раз есть… подходящий вариант.       Он явно что-то задумал. Не верю я, что кто-то может взять и выложить хорошие варианты. Тем более Таллас. Он никогда не делает ничего без выгоды для себя.       — Ну, удиви меня, — сказал я, пряча за внешним безразличием напряжение. — Лично я знаю, что на остроту ушей обратят внимание на любой работе.       — Мой вариант таков, что форма ушей будет только на руку. Самое главное, что там нужно, у вас есть. — Он окинул меня небрежным скользящим взглядом. — Молодость, хорошее телосложение. Гибкость…       Про бордели он, что ли? Нет уж, спасибо.       — Таллас, подобная работа меня мало интересует…       — Я про танцы, — невозмутимо продолжил он. — Танцы не имеют ничего общего с борделями, танцор неприкосновенен… если сам не захочет обратного, разумеется.       — Ах вот ты о чем, — не удержался я от облегченной улыбки. — Спасибо, конечно, за предложение, но я умею танцевать разве что эльфийские танцы, а они людям ни к чему…       — Ошибаетесь. — Он придвинулся, заговорил неожиданно увлеченно, и эта увлеченность, я чувствовал, была искренней: — наоборот, это может быть фишкой, изюминкой. Эльфийский танец, гибкость, да еще и настоящий эльф! Ну и я буду помогать, и…       — Я не буду выставлять эльфийские танцы напоказ. Это… неприемлемо.       Он с сожалением окинул меня взглядом. Присел на бревно, которое мы иногда использовали, чтобы драться, стоя на нем.       — Хорошо… — протянул задумчиво. — Тогда я могу показать свои танцы. У меня как раз есть несколько разработок новых… Но там нужен напарник.       — Напарник?..       — Да, именно напарник. Мужчина, и непременно тот, кто хорош собой. За любой из этих танцев богатые дамы будут платить полновесным серебром за вечер. А за… продолжение вечера — и больше дадут.       Его почти настойчивые уговоры несколько удивляли меня.       — Да с чего ты взял, что кто-то захочет смотреть на меня? Я и танцую не слишком хорошо, больше к мечу привык, и вообще…       — Да ладно вам, — снисходительно сказал он. — Как будто никто из людей не вешался на шею… В тавернах-то не было разве? Помнится, ты в доме барда живешь, наверняка… провожал его на работу.       — Нет… ни разу, — я чуть замешкался с ответом, пытаясь сообразить, какой подтекст был в этом «провожал».       Таллас рассмеялся.       — Ах вот оно как, понятно тогда… Ну, ты сходи хоть раз, будешь… удивлен.       Он легко вскочил с бревна.       — Прощайте, мастер Рэйл, время уже позднее, и мне пора. Вы ведь не станете меня задерживать, не правда ли?       Уже от самой калитки он обернулся.       — Мое предложение все равно остается в силе. Ты бы… пользовался большим спросом. Поверь моему чутью.       И он вышел.       В задумчивости я присел на то же бревно, где недавно сидел Таллас. Странный получился разговор. С одной стороны, он предлагал мне работу, а мне очень нужны деньги. С другой — мне не нравятся его намеки, он что-то недоговаривает, и это что-то достаточно большое, чтобы не соглашаться. Да и даже если можно отказаться от этого «продолжения вечера» — по сути, та же проституция, только под хорошим соусом, — я бы не хотел связываться с влиятельными людьми, ни к чему хорошему это не приведет. А те, кто может платить серебром за приватные танцы, не могут быть невлиятельны.       

***

             Едва переступив порог дома, я почувствовал что-то странное. Напряжение — оно сгустило воздух до предела. Раздражение Лиэсса, обида и злость от Миэллы — ругаются?..       Куртку и сапоги я снимал предельно тихо, это было нетрудно, да и подкраться поближе к кухне — тоже.       — …и слишком навязчиво, Миэ, не думала об этом?       — Рэйли так не думает! И знаешь… ты не можешь думать и решать за него.       Я почти видел язвительно-холодную усмешку Лиэсса.       — Не больше, чем ты не можешь вообще судить об этом. Знаешь, что…       — Ты же даже верность хранить не способен, Лиэсс. Ты наверняка… сколько раз ты ему изменял с тех пор, как он тут… как вы… ну ты понял. Я же знаю тебя, как облупленного, ты… Ведь было же!       — …сказала о верности уличная шлюха.       Ядом его слов и интонаций можно было бы отравить, наверное, целый квартал. Всплеск обиды от Миэллы был таким сильным, что я моргнул, пытаясь немного закрыться.       — Я… я… я уйду оттуда. И я ходила к целителю, я здорова… И еще пойду, если понадобится. — Я еле расслышал ее слова, на этот раз она говорила тихо, но весомо.       — Изрядно потасканный товар…       Грохотнула по столу чашка — кажется, ее опрокинули, может, нечаянно.       — Хватит по мне проезжаться! — ее голос начинал подрагивать от приближающихся слез. — Это все не тебе решать, а ему.       Тишина. Неужели на этом разговор закончится? Почему-то мне казалось, что нет. Я аккуратно прислонился к стене поудобнее.       — Ты ведь знаешь, что ты ему напоминаешь, Миэ, — негромко сказал Лиэсс, уже куда мягче, чем до этого. — У тебя… черные глаза. Стоит ли… вот так вот?       — А ты… а ты вообще мужик! — с запалом парировала она. — Что ты ему напоминаешь, интересно! Когда ты… когда вы с ним… — она замолчала и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       На последних словах злости от нее стало больше. Да она ведь… ревнует?..       — Я выгляжу совсем иначе, чем… тот, — в словах Лиэсса была спокойная такая, глубинная уверенность в своей правоте. — Рэй привык ко мне. Привязался…       — Так пусть. Я же не возражаю! Но… разве я мешаю? Может, он и меня полюбит… хотя б немного…       Снова вспышка раздражения от Лиэсса.       — На хрена ты ему вообще, интересно?       — Я, по крайней мере, могу родить ему детей, — тихо ответила она.       — Что за бред! Ему не нужны дети. — Судя по голосу, он хмурился. — Все равно у него нет трона, который они могли бы наследовать, значит, и наследник ему ни к чему.       — Рано или поздно он все равно об этом задумается, как и любой мужчина, — еще тише сказала она. — Все задумываются о продолжении своего рода, это, как там сказать… естественно для живых существ. А ты будешь удерживать его, цепляться за него… И однажды он просто уйдет от тебя.       Лиэсс молчал.       Звук шагов. Робость и уверенность в своей правоте одновременно. И немного надежды. Рискнув слегка выдвинуться из-за занавески, буквально на миг, я успел увидеть, что он сидит за столом, спиной ко входу, а она положила руку ему на плечо.       — Подумай, Лис, — тихо и даже почти ласково, уговаривающе. — Я мешать-то вам не буду… Я ведь просто его… Думаешь, мне легко?.. Даже если ты согласишься, он никогда не полюбит меня так, как тебя. Мне… тяжело это знать.       — Мне-то что за дело до этого, — буркнул он. Но руку не скинул.       — Подумай, — снова повторила она. — Я все равно не смогу забрать его у тебя насовсем… но вот ты… ты отталкиваешь его своим поведением. Может, скрытностью тоже… Я-то привыкла, а ему это не нравится. Не всегда, но бывает. Ты же знаешь, Лис… Ты умнее и больше знаешь. И хорошо разбираешься в людях. Но иногда… иногда ты ошибаешься, а я оказываюсь права. И я знаю, что сейчас именно такой случай.       Тишина. И я чувствовал, что больше ничего особого они не скажут.       Я уставился в стену перед собой. Этот разговор, уверен, они оба хотели бы скрыть от меня. Та самая невидимая часть, тайны и темнота, скелеты, которые можно раскрыть только долгой упорной игрой и подходом поближе, терпением и трудом… или случаем. Шальным случаем, насмешкой — Артанэ любит смеяться над теми, кто утаивает, — как это и вышло сейчас.       Миэлла положила на меня глаз, Лиэссу это — ожидаемо — не нравится. И как я раньше не замечал натянутости между ними? Такой почти незаметной, неявной, но — сейчас я понимал — отчетливой и уже давней. Наверное, мне просто не хватило опыта это заметить.       Впрочем, нет. Все я замечал. Просто не хотел об этом думать. Всем живым существам временами свойственно отрицать очевидное, если оно не вписывается в их картину мира. А это все ох как не вписывается…       Отойти обратно в прихожую и сделать вид, что только что зашел, или?..       Не успев додумать мысль до конца, я шагнул в кухню. Миэлла, охнув, отшатнулась от Лиэсса — она стояла рядом с ним, уже не глядя на него с надеждой, а просто задумчиво засмотревшись на свечу. Лиэсс вздрогнул — я скорее ощутил это, чем увидел. И обернулся.       В воздух снова можно было что-нибудь повесить, но, пожалуй, теперь не один только топор.       Какое-то время я смотрел ему прямо в глаза, просто молча смотрел. Пожалуй, в одном Миэлла права: мне это не нравится. Слишком много тайн вокруг меня. Слишком много недомолвок. Они копятся и давят, почти незаметно, но все же… Пора это прекращать.       Развернувшись, я вышел и прошагал в нашу с Лиэссом комнату, почти нарочито чеканя шаг. Я был уверен, что он пойдет следом, — и не ошибся.              За окном все тонуло в серых мглистых сумерках. Подойдя к окну, я даже не удивился, увидев там кресало и сигареты. Лиэсс всегда курит, когда нервничает, не так ли?..       Руки действовали словно сами собой, они, как выяснилось, вообще неплохо запомнили, что нужно делать, пусть даже им не доводилось. Огонек на кончике плотно завернутой бумаги вспыхнул легко и послушно.       Как курить, в принципе, я тоже знал, хоть никогда и не пробовал, только наблюдал. Табак обжег нёбо горечью неизвестной мне травы с примесью мяты. Я аккуратно затянулся, глядя в серую хмарь за окном.       Мне было… никак, фактически все равно. Равнодушие и пустота окутали полностью — или же мне просто так казалось. Но вместе с тем, мне было совершенно не все равно: где-то в глубине, под несколькими слоями равнодушия, тлела злоба, готовая вот-вот вскипеть и вылиться, уничтожая все на своем пути. Вся эта злоба улеглась бы, наверное, в несколько простых слов.       Они посмели решать за меня.       Многим это показалось бы высокомерием, может, отчасти приправленным нетерпимостью юности. Все равно. Они посмели. Это было недопустимо — и только это имело сейчас значение.       Все так или иначе несут наказание. Каждый свое. И не всегда оно бывает мягким.       Я задумчиво затянулся еще раз.       Уничтожить любого, кто пытался решать за меня. Хватит с меня. Даже то, что я здесь, в этом треклятом городе, — нечто слишком вынужденное, чтобы счесть это моим решением. Хватит.       Но это говорила злоба.       Равнодушие диктовало другое. Уйти. Пусть все делают, что хотят, решают, что хотят. Я могу просто пройти к выходу, выйти и уйти, навсегда, навсегда…       В то же время я знал, что злоба — это не мое. Вспышки ярости начались только после ухода из Леса, раньше они не были мне свойственны. А это значит… что следует все обдумывать, не обращая внимания на злобу, абстрагируясь от нее. Она только мешает. А равнодушие вообще не в счет. Это просто… наверное, от того, что я не знаю, как реагировать на возникшую ситуацию.       Ты бы пользовался большим спросом…       Я не в первый раз слышу эту фразу, в тех или иных вариациях. Это странно, это вообще странно — я никогда не думал о своей внешности как о чем-то особенном, и среди сородичей не считался каким-то редким красавцем, всего лишь обычный эльф. Но люди явно воспринимали ее по-другому. В принципе, наверное, все дело в том, с чем сравнивать. В их мире красоты было куда меньше, чем в моем. Ты бы пользовался спросом… Слова Талласа для меня звучат странно и, может, не совсем истиной, но ведь даже здесь, под крышей этого дома, сразу два человека так или иначе заинтересованы во мне.       И что теперь делать?.. Излишние чувства только мешают, прежде всего, мне же и мешают, и я не хочу…       Додумать я не успел. Тихо шевельнулась дверь, открываясь позади меня. Я не стал оборачиваться, только затянулся снова.       Конечно, это был Лиэсс, не удивлюсь, если Миэлла при следующей встрече со мной, даже случайной, выскочит в другую комнату от смущения. Он не стал подходить совсем близко. Сел на нашу лежанку — краем глаза я видел его и сразу заметил, что в руке у него бутылка. Снова вино.       — Ты все слышал, — глухо сказал он.       — Да.       Он отпил прямо из горла.       Вогнать бутылку в горло, — шепнула мне злоба. Я только сильнее затянулся, тут же закашлявшись от крепости табака.       Но, по крайней мере, в голове чуть прояснилось. Это не мое, — напомнил я себе. — И однажды я уже чуть не вывихнул ему руку. Хватит. Я должен беречь его руки. Беречь для гитары.       Злоба отступила на время.       Я покосился на него. Пьет из горла… Но он не любит пить из горла. Он ведь не раз сам говорил, что пить надо только для удовольствия, редко и — в идеале — из бокалов, но раз их нет, то хотя бы из кружек.       Он слишком устал от всего, и с этим тоже надо что-то делать. Я вдруг вспомнил первую — вернее, вторую — встречу с ним. Как он смеялся — открыто, чисто. Как шутил. Как тащил меня на руках. А ведь за полгода, что я здесь живу, он стал смеяться меньше. И улыбка потускнела… Конечно, весельчаком его не назовешь, и общество людей давило на него всегда, но все же с моим приходом появились серьезные проблемы и серьезная опасность — вспомнить хотя бы маршала. И впереди — лишь неизвестность, и сейчас — никакого света. Только злоба от меня, только тьма, которую нужно рассеивать, постоянно и почти бессмысленно… И в то же время я знаю, что он никогда не пожалуется на это. И не попытается вменить мне это в вину.       Осознанный выбор и смелость идти по выбранному пути, без сомнений и страха, опираясь на одну только верность. Это встречается редко… Может, даже среди эльфов — редко. Среди людей — тем более. А у него вот есть.       Правда, Миэлла говорила не об этом виде верности.       — Прости, — снова он нарушил тишину, и я едва заметно вздрогнул от неожиданности. — Ты не должен был этого слышать. Да что там, этого разговора вообще не должно было быть.       — Почему?       — А есть смысл говорить? — усталости в нем хватило бы на нескольких минимум. — Ты ведь все слышал… Ну что ж… И что ты думаешь об услышанном?       Я колебался буквально несколько ударов сердца.       — Что я хочу встать и выйти. Это самое мягкое.       Он кивнул.       — Понимаю. Ни у кого нет права решать за тебя…       Снова отпил из горла.       Тишина.       Так тихо, что я слышу только, как я выдыхаю дым. Ну, изредка, как пьет Лиэсс — хоть какой-то звук, чтобы не показалось, что я один в комнате — в доме, мире, Бездна забери это все.       — Скажи что-нибудь, — хмуро сказал я.       — Мне… — он помедлил, — наверное, мне просто нечего сказать. Я запутался… Я… хочу подумать… Обо всем, наверное. О будущем тоже… Один. Без обсуждений.       — Ты ведь уже не впервые об этом думаешь, не так ли, — спокойно-утвердительно сказал я.       Краем глаза заметил, как он вскинул на меня напряженный взгляд: я угадал, впрочем, это было очевидно.       — Ты уже злился на нее из-за меня, — спокойно продолжил я. — Я помню это… Один раз… кажется, она пыталась что-то сказать про мои волосы? Да, точно, про волосы, и еще про глаза… Ты помог подобрать ей слова для их описания. И при этом злился… «Глаза цвета самого темного меда, а волосы струятся, словно сотканные из воды и воздуха…»       — Хватит, — очень хмуро сказал Лиэсс. — Я помню свои слова.       — Затем она убежала. А на мой вопрос, что не так, ты сказал, что она тебя разозлила. И что ты объяснишь это потом. По-моему, время объяснить подошло еще очень давно. — И снова я не спрашивал, а утверждал.       И только сейчас осторожно прислушался к его ощущениям — слишком опасался, что его эмоции только больше расшевелят злобу во мне, которая пока несколько притихла. Он чувствовал себя загнанным в ловушку. И, пожалуй, меня это устраивало.       — Я… — снова начал он каким-то погасшим голосом. Потом залпом допил остатки вина. Снова замолчал.       Я просто терпеливо ждал. Я знал, что он не оставит неотвеченным прямой вопрос. Он отлично умел увиливать от ответа, если хотел, сводя разговор в другое русло, но на прямой вопрос он так или иначе ответит. Даже если ответ будет в духе «я не могу ответить на твой вопрос».       — Да, она меня разозлила… — начал он. Язык слегка заплетался от выпитого, но сознание, я знал и ощущал, было ясным, и это его не радовало. Некоторые вещи обсуждать в трезвом состоянии совсем не хочется. Вот только и спьяну их не обсудишь. — Разозлила, — повторил он. — Тем, что ты ей нравишься. С самого начала понравился. Можно сказать… она влюбилась. А я… — он чуть задержал дыхание. — Я просто слишком ревнив.       Я чуть скривил губы в усмешке, не поворачиваясь к нему лицом. Он все равно не увидит. Ревность, ну конечно, как я уже и так понял. Но мне нужно было это услышать.       — Странно слышать о ревности, если ты, как она сказала… «не блюдешь верность», — я сказал это совершенно ровным голосом.       — Никто не идеален, — сухо бросил он. — Знаешь, есть старая такая легенда. О том, что у каждого есть бес, который вьется тенью над его жизнью и душой. Мой бес — это ревность, и так было всегда.       — Ревность и неверность? — подколол я. Он едва заметно поморщился. — Ну и как? Спишь с кем-то еще? Все это время.       Тишина.       — Ответь. Я все равно пойму правду. Слишком хорошо тебя знаю.       — Знал бы, так не спрашивал бы, — огрызнулся он. — Спал. Месяца… ну, полтора назад.       — И почему перестал?       Я не испытывал ни ревности, ничего. Если бесы вьются над душой, то над моей реет бес Злобы, не иначе. А он ко многим вещам может относиться спокойно… До поры до времени. Прощать бесконечно — и взвиться на почти несущественную мелочь.       — Не переставал, — поправил он. — Было-то пару раз всего. Просто… хотелось тепла.       И как, получил это тепло, — чуть не спросил я. Но не спросил. И так понятно, что если и получил, то недостаточно, чтобы продолжать. Все мы одиноки, даже рядом с кем-то. Рядом со мной одиночества, может быть, больше, чем рядом с любым другим, человеком ли, эльфом ли. Хотя бы потому, что никогда не знаешь даже, получишь поцелуй или агрессию.       — Скажи что-нибудь, а, — угрюмо попросил он. — Это ты, может, знаешь, что у меня внутри, а я-то твою душу не чувствую…       — Мне нечего сказать, — ответил я, и это было правдой. — Разве что… я хочу знать, если ты еще с кем-то переспишь. Ты скажешь мне?       Удивление и непонимание от него.       — Да… да, скажу, — даже в голосе сквозила растерянность.       И снова тишина.       Третья сигарета, и дым, от горечи которого на нёбо уже отдавало тошнотой, и молчание, молчание, молчание. Несколько раз Лиэсс явно хотел что-то сказать или, даже вернее, спросить, но молчал. Может быть, не мог найти подходящих слов. Может быть, просто не было сил спрашивать.       В конце концов он просто завернулся в одеяло, так же сидя у стены, не ложась, и уткнулся лбом в свои колени.       Уснул.       Хмуро глядя в окно, я продолжал курить — уже пятую — и понимал, что злобы уже почти нет. Вспышка прошла — и ушла до поры до времени. Очередная. Усталости от Лиэсса было слишком много, чтобы по-настоящему злиться, а что делать… наверное, я подумаю потом. Снова — потом.       Илэйнэ, как же я устал. Как же мы все бесконечно, беспросветно, безумно устали.