Мягкая улыбка страха

      Я проснулся от ощущения чужого взгляда. Еще не открывая глаз, понял, что Лиэсс не спит и что это он смотрит.       Под глазами у него залегли круги — кажется, он проспал совсем недолго. Он сидел рядом со мной, на лежанке, в руках — кружка с чаем. Рядом лежала книга, которую я ему дарил на Солнцестояние. Сохли чернила в открытой чернильнице, перо валялось забытым на полу. За окном занимался рассвет, вернее даже, еще то самое предрассветное время, полное невнятного сумрака и тягучих мыслей.       Он улыбнулся мне. Улыбка выглядела невеселой, но в нем ощущалось какое-то спокойствие. Каменное такое, нерушимое. И неживое.       — Не спится? — я спросил это просто, чтобы что-то сказать. Тишина — плохая штука порой, после вчерашнего не стоит давать ей слишком много воли.       Он покосился на чашку в своей руке, как будто забыл о ней или увидел впервые. Не отвечая, отпил чай. Поморщился. Горячий, что ли?.. Протянул мне чашку, я взял ее, не особо понимая зачем. Тоже глотнул — нет, не горячий, наоборот, ледяной, как будто очень долго ждал, чтобы его выпили.       Рукава его рубашки были закатаны — он почти всегда так ходил, что дома, что в теплое время на улице. Судя по коже рук, покрывшейся мурашками, — замерз. Я укрыл его пледом, он не сопротивлялся и вообще словно бы не заметил этого. Только когда я попробовал укутать его, высунул руку из тепла, протянул к книге. Коснулся ее пальцами.       — Знаешь, а я почти перестал писать, — задумчиво сказал он. Улыбнулся, на этот раз улыбка выглядела совсем отрешенной. — Слова не слушаются…       Тишина. Все-таки я не люблю предрассветное время, закаты куда лучше и живее. И разговоры в полночь куда лучше и теплее, чем рассветные, — или все-таки нет, если вспомнить вчерашний?       — Может, тебе просто нужно время отдохнуть, — помолчав, предположил я. — Выдохнуть.       — Или я исписался, — в тон мне спокойно откликнулся он. — Не так страшно, на самом деле, такое бывает. Двадцать лет — рубеж для бардов, многие бросают. Юность горячит кровь, и слова складываются сами… А что складывать, если чувствуешь себя на пепелище?       — Я не знаю, что сказать на это, — честно признался я. — Я не поэт. И про эльфийских поэтов тоже сказать не могу.       Лиэсс протянул руку, ласково коснулся моей щеки. Пальцы были заледеневшими.       — Не страшно, — повторил он. — Чтобы петь, мне хватит уже написанного. Даже если больше не сочиню ни строчки…       Я посмотрел ему в глаза. Спокойные, чистого зеленого цвета. Мне всегда нравилось в них смотреть. И что-то подсказывало, что это не пройдет. У эльфов хорошая интуиция, говорят… По крайней мере, на то, что касается их выбора. Это люди склонны метаться и менять мнение. Эльфы — постоянны.       — Лиэсс, я…       — Тс-с, — он приложил палец к моим губам и улыбнулся, когда я машинально его поцеловал, еще прежде, чем сообразил, что делаю. — Ты хочешь сказать что-то важное, Рэй, но иногда лучше помолчать и дать отстояться. Особенно… сейчас. — Он явно хотел сказать «после вчерашнего». — А пока… Новый день настал, а проблемы все еще ждут, когда мы их решим. Но сейчас я хочу поспать… Пожелай мне удачи: вечером важная встреча…       — Снова тайны? Их мне тоже придется подслушивать?       Он усмехнулся.       — Нет. После этой встречи я расскажу тебе все, неважно, выгорит или нет. Ну, точнее, через неделю расскажу, наверное… Ой, не требуй от меня точных сроков, время не самая сильная моя сторона.       — Тогда договоримся на через неделю сразу. Но не позже.       — Загнал в угол… — вздохнул Лиэсс. — Ладно. Я спать… Рэй… — он поднял на меня взгляд, такой чистый и открытый, что смотреть бы и смотреть. — Поможешь мне уснуть?..       По наитию я раскрыл руки, как бы приглашая его придвинуться, обнял, когда он устроился головой на моем колене. Пригладил темно-рыжие волосы — сейчас, в зимнее время, они словно выглядели более тускло, чем летом.       Дома, в мелар, я и не думал, что зима — настолько тяжелое время, полное мрака и почти смертного оцепенения. Может, потому что в сердце эльфийского леса даже деревья словно бы не засыпали до конца?.. А здесь они спят, так прочно и глубоко, что не дотянуться. И зверей тоже нет, крысы и редкие птицы — не в счет. И тепла тоже нет, даром что в городе всегда бывает теплее, чем в лесу. Впрочем, сейчас даже мысли о доме, навсегда закрытом теперь для меня, не вызвали обычной тоски. Гладя рыжие волосы, я подумал, что Лиэсс прав. Дом — люди, которые живут в нем… Семья. Семья не по крови, но по духу. Я тоскую по Лесу, и это факт, но, возможно, время, когда острота тоски притупится, перестанет сводить меня с ума, — уже не за горами?       Он уснул так быстро, словно только этого и ждал — прислониться, пригладиться, пригреться. Мне вспомнились настоящие лисы — рыжие и хитрые, они прокладывали в лесу такие запутанные дорожки, что на них учиться распутывать следы было той еще задачей. Мы не убивали их почти никогда — зачем? Мяса слишком мало, чтобы ради этого убивать, а шкур нам было нужно не так много, чтоб постоянно охотиться, да и хранились они долго. А еще порой лисы выходили к алтарям — знали, наверное, что в священном месте их не тронет ни один эльф, даже если б умирал с голоду… Можно было посидеть тихонько, не вспугивая; попробовать приманить. И теплый пушистый бок прислонялся к бедру или руке — ненадолго, пока не шевельнешься слишком явно…       Поддавшись неожиданной нежности, я нагнулся, поцеловал его в висок. Он улыбнулся не просыпаясь — и не вспомнит потом. Пригревшийся лис, и ведь даже на резкое движение не убегает, не боится…       За окном медленно и тяжело светало, зимой даже утро наступало неохотно. Но к обычной тяжелой усталости примешивалось спокойствие.       Вчерашние разговоры — и подслушанный, и тот, что после, — не выходили у меня из головы. Вот мы и обнажили все, совершенно случайно… Скелет вытащен из шкафа, пыль стряхнута с него — и что теперь?       Лиэсс спал, я сидел и смотрел то на него, то на кусочек неба в окне.       Да ничего, на самом-то деле, — с этой мыслью я снова пригладил рыжие волосы. По большому счету, я испытываю все то же спокойствие, что и вчера. Злобы пока что нет, но она и появляется всегда неожиданно и ненадолго. Ну, спорят они с Миэллой из-за меня — нашли о чем. Я был уверен, что все это утрясется само собой. Они еще до меня крепко дружили, да и сейчас, как ни грызутся, все равно друг за друга горой, — такое не проходит бесследно, какая бы ни была причина раздора. Вообще у меня было ощущение, что всё, абсолютно всё решится совсем скоро — когда наступит Равноденствие. Недаром же Равноденствие осеннее и весеннее всегда были так значимы для моего народа. Не может быть, чтобы просто так. Илэйнэ все перекроит, как надо…       Лиэсс спал крепко, и я аккуратно провел пальцем по его скуле. Красив… Изящен. Умен. Нравится людям, да и, что-то мне подсказывает, моим сородичам бы тоже пришелся по вкусу… И поет — как волшебство творит. Он сказал, что спал с кем-то, и ведь совсем недавно… Я прислушался к себе, пытаясь понять, что это для меня значит. На такие вещи положено испытывать ревность, не правда ли? Даже у нас, не то что у людей. Любовь… она бывает разной. Любовь у эльфов — нечто особенное, «вместе через века» — нерушимое слово, сильнее любой вечности и смерти. Но она не так часто встречается. Гораздо чаще эльфы просто образовывают пары. Вместе легче коротать долгий век, и любить — не через века, а просто любить — ничто не мешает. Только что оно значит для меня — любить?..       Я убрал прядь волос с его лица. Красив, очень…       «Сходи в таверну, будешь удивлен», — советовал Таллас. Он говорил обо мне, но что имел в виду? Что на меня там обратят внимание. Значит, и на Лиэсса тоже обращают внимание? Кто? И как он реагирует? Ему ведь нравится, когда все взгляды обращены в его сторону, это я чувствовал всегда…       Я попытался представить себе это, но получалось плохо. Таверны… В них я ни разу не заходил, у нас их просто не было. Я помню, как осенью мы ходили втроем на площадь в торговый день — к нам тогда еще прицепились несколько шаен, но Лиэсс отогнал их с помощью толпы. Я помню, как смотрели на него девушки в тот день, еще до стычки, когда он пел… Наверное, эта площадь с кучей народу похожа на таверну: тоже толпа, тоже веселится, слушает музыкантов, ест, танцует. Только все это в помещении… Если помещение — значит, там еще теснее.       Я посмотрел на Лиэсса, пытаясь представить его улыбку, его взгляд, когда он поет. Дома он поет темное и мрачное, и выражение лица у него совсем не веселое. Но тогда, на площади, он улыбался — хитро и чуть прикрывая глаза длинными ресницами. И девушки расплывались в ответных улыбках, глядя на него, даже когда он на них не смотрел, а он ведь смотрел…       «Ты не способен на верность, я-то знаю», — говорила Миэлла ему.       Я вдруг вспомнил девушку, которая приходила как-то утром. Когда я только недавно у него поселился. Как же ее звали… Она ругалась на него и что-то оскорбительное говорила по поводу моего народа. По поводу Миэллы тоже… В итоге Лиэсс выгнал ее — совершенно легко, без тени сожалений, хотя она не раз до того бывала в его доме.       Да и если взять остальные намеки, какие-то случайные фразы и прочее — все складывается в одно: он и верность действительно не слишком совместимые вещи. И интерес его остывает быстро…       Злобы не было по-прежнему, но настроение было далеким от хорошего. Что делать — непонятно. Он ко мне привязался, в этом я не сомневался, но и представлять, как он целует кого-то еще, мне не хотелось. Да и надолго ли хватит его привязанности? Это в своей я не сомневался…       Помедлив, я осторожно сдвинул его со своего бедра, подложил подушку, чтоб он не проснулся от перекладывания. Пусть отдыхает… И я пойду «отдохну». Свежий воздух отлично прочищает голову.       Размявшись и согревшись, несмотря на довольно холодный воздух, я взялся за «меч». Сегодня деревяшка в руке не вызывала ничего. Ни раздражения, ни особой жажды тренироваться. Хотя иногда мне вообще казалось, что я ее ненавижу, просто за то, что вынужден изображать из нее меч. Просто за то, что она вообще есть. Но на самом деле полено-то не виновато, что у меня нет меча. Да и обстругал я ее за многие разы попыток сделать лучше так, что она ничем не уступала деревянным мечам в казармах. Что радовало: все-таки до этого я никогда не пытался вырезать что-то из дерева. Глядя на деревяшку сейчас, я вдруг подумал, что ведь когда-нибудь можно купить себе меч. Пусть не самый лучший, такого, какой был, я точно не найду… Но хотя бы что-то. Ведь можно же? Просто нужно накопить денег… Деньги, всюду клятые деньги, и всюду всё упирается в них. Дурная шаенская система…       Мысли прервались стуком в калитку. Я тут же насторожился. Деревяшку убирать из рук не стал, мало ли, кто там. Подошел аккуратно, прислушиваясь к ощущениям: что-то наплевательское, равнодушное ко всему окружающему, деловитое…       За калиткой оказалась та мелкая девчонка из борделя: тонкая шея, толком не прикрытая, несмотря на погоду, сероватая мешковатая одежда. Волосы сейчас оказались куда более куцыми, чем я запомнил.       Когда я открыл калитку, она как раз отхаркнулась и плюнула на забор.       Ойкнула, увидев меня.       — Нечайно я… извиняйте.       Раскаяния в ней не было ни на йоту.       — Здравствуй, — сказал я, расслабившись было при ее виде, но тут же снова напрягаясь: явно же не в гости пришла она, скорее опять бордель-маман отправила с чем-то.       — Как Миэлла?       Ну да, с чем еще ее могли отправить?       — Лечится, — уклончиво сказал я. — Состояние было тяжелым…       Девочка хмыкнула. Шмыгнула носом — явно хотела сплюнуть, но сдержалась. Надо же, запомнила, что Лиэсс тогда сказал, когда она в первый раз приходила.       — Гонишь, — выдала наконец уверенный вердикт. — Уже б поправилась, делов-то, ребенка скинула, да отлежалась. И так сколько дней уже не работала. Ладно! Мне так-то наплевать. Просто маман сказала, чтоб пошевеливалась она. Не то штраф навесит, типа и так оттянула, говорит.       — И… когда штраф этот будет? — поинтересовался я хмуро.       — Да с завтрева навесит, наверное, — пожала девчонка плечами. Жест выглядел заразительным и привычным. — Ну, ежли Миэлла сама притащится, наверное, маман успокоится, еще отсрочку даст, если работать никак… Но это чисто я говорю, мож и не так все. Строгая она, маман.       В голосе не было ни печали по этому поводу, ни чего-то еще. Простая констатация факта, даже чуть снисходительная, как если бы она была взрослой и говорила о ребенке.       — Хорошо, мы учтем, — кивнул я. — Что-нибудь еще?       — Агась… — она оглядела меня непонятным взглядом с ног до головы, почесала ухо и вдруг чуть дурашливо склонила голову набок. — А ты красавчик, — заявила прямо. — Чего к нам не захаживаешь?       Я чуть опешил от ее прямоты.       — А что, должен захаживать?       — Ну здрасте! А че бы нет-то? — заявила она, как будто это было само собой разумеющимся. — Бабы ж у тебя нет постоянной, да и даже если есть… Ты заглядывай. Тебе, можбыть, скидку даже сделают, отбоя от наших явно не будет. Только комплимент какой маман отвесь — сразу размягчится, не смотри, что грозная порой… — она снова оглядела меня внимательным взглядом. — Эльфы к нам не захаживают, а ты вот возьми и зайди. Все равно ж не со своими ты больше, верно говорю?       — Верно, — согласился я.       Девочка была странной. Словно ребенок и не совсем одновременно. Непосредственность в один момент казалась детской и искренней, в другой — взрослой и с оттенком лжи под прикрытием искренности. Впрочем, я не слишком сталкивался с человеческими детьми, да и этот налет взрослости на девчонке — всего лишь последствия среды, в которой она выросла.       — Ну вот и заходи, — обрадовалась она. — А то все ёльфы шастают по другим местам, а у нас как будто нехорошо им! Вот еще! Просто они по дорогим местам все ходят, а у нас все по-простому, все как надо, без всяких там глупостей. Что лишнего переплачивать-то? Товар, чай, один.       Я только молча слушал этот неожиданный поток рассуждения.       — Не, ну правду говорю, — заверила она. — Болячек у нас нету всяких, целитель осматривает каждый месяц. Ты заходи. Хочешь, я тоже посижу, как зайдешь, — она подмигнула. — Рядышком, ну или на коленках.       — Не стоит, спасибо, — мне удалось сохранить самообладание, хотя от самой подобной идеи с тем подтекстом, что подразумевала она, стало неприятно.       — Ну, ладно… Так че там Миэлла? Выйдет? Или, можбыть, пустишь хоть увидеть?       Я засомневался, потом вспомнил свои же слова, что она в тяжелом состоянии, и сказал:       — Давай не сегодня… Жар у нее, может, простыла еще. Подхватишь заразу, зачем оно тебе надо.       Ложь далась мне легко и просто. Девочка с сомнением посмотрела на меня. Нет, она не думала, что я вру, это я мог ощутить. Скорее, она просчитывала, точно ли ей можно не заходить или все-таки лучше зайти, чтоб потом не получить за это.       — Ну, ладно! — решилась она. — Давай, пошла я. Миэлле все передай, деньги-то, чай, не лишние у ней!       Она убежала, а отбежав совсем немного, все же отхаркнулась и смачно сплюнула на землю, прямо на ходу, не останавливаясь.       Закрыв калитку, я какое-то время постоял во дворе, глядя на заснеженные деревья. Завтра, значит, вот оно как… Что же теперь делать?       Тренироваться больше не хотелось, да и замерзнуть успел, пока стоял. Так что просто зашел в дом.       С кухни доносился умопомрачительный запах свежего хлеба. Миэлла уже проснулась — хотя я чувствовал в ней сонливость, — и опять наполняла кухню уютом. И что за дурные правила у шаен? Если б она могла зарабатывать себе на жизнь готовкой, насколько все было бы проще. Насколько она могла бы быть счастливее…       Уже почти подойдя к кухне, я замедлил шаг. Мы еще не говорили с ней после вчерашнего вечера.       Этот скелет в шкафу… Теперь, когда он был извлечен на свет, многое становилось понятным. И раздражение Лиэсса порой. И их перепалки. Сейчас уже не поймешь, кто первый провоцировал другого. Она раздражала его тем, что ей плохо, и тем, что ей нравлюсь я. Он — выражался слишком резко о том, что для нее важно. Так или иначе, оба виноваты, а значит, и винить никого нет смысла.       Как мне теперь себя с ней вести? То поцелуй этот, то теперь разговор вчерашний…       Впрочем, никаких особенных сомнений и терзаний по этому поводу я не испытывал. Наоборот. Теперь, когда окружающее стало чуть более понятным, мне было даже спокойнее. До этого было слишком много темноты, теперь мы вышли на свет. И, как бы все ни сложилось, на свету все-таки разбираться легче.       Поэтому я просто зашел на кухню, без дальнейших колебаний.       Миэ ойкнула, чуть не уронила ковш с водой. Торопливо поставила его на стол и отвернулась к хлебу — но, судя по запаху, проверять его было еще рано. Она просто хотела спрятать лицо.       — Еще не готово, — спокойно сказал я ей, садясь за стол недалеко от нее.       — Я вижу… — неловко пробормотала она.       Затеребила в руках полотенце, всё так же не глядя на меня, стоя почти спиной ко мне.       Неловкости от нее было просто невозможное количество. И немножко — опасений. И тревоги. Это понять было сложнее: я не знал, что у нее внутри. Возможности эмпатии не беспредельны, в который раз убеждаюсь. Ты ощущаешь, что чувствует другой, но не знаешь, чем это вызвано. Знаешь суть, но это не дает понимания. Остается только догадываться, и, как мне зачастую казалось, и Лиэсс, и Миэ догадывались о причинах лучше меня. Пусть даже у них этой эмпатии не было.       Какое-то время мы молчали. Тревоги и беспокойства от нее становилось всё больше, но, по какому-то наитию, я не стал ничего говорить, не стал пытаться развеять её тревоги. Наоборот: я молчал. Молчал и ждал, пока заговорит она, — а что это случится, у меня не было сомнений.       — Ну хватит молчать, Рэй! — срывающимся голосом сказала она вдруг. Против обыкновения, она сократила мое имя до того, каким обычно звал Лиэсс. Хотя она предпочитала более мягкое «Рэйли».       Я хотел было ответить, но замолчал, даже рот не раскрыв. Ещё не время — подсказывало мне что-то. Ещё не сейчас.       — Ты же всё вчера слышал, да? Ведь всё слышал?! — тревога обращалась в панику, казалось, что, едва заговорив, она мгновенно накрутила себя до предела самим фактом произнесения вслух.       «Да» — хотелось сказать мне, чтоб ей было легче. Но я продолжал молчать.       — Молчишь… — враз упавшим голосом тихо сказала она. — Прости, я… Ты не должен был это слышать. Да что там, я не должна была это говорить всё. Всё равно бессмысленно, бесполезно… я… — она закрыла лицо руками.       Повинуясь тому же наитию, я поднялся со скамьи и тихо подошел к ней. Обнял. Она вздрогнула всем телом и попыталась отстраниться, но я не отпустил.       И вот оно, то самое, чего я ждал: её плечи затряслись от беззвучных слез. Как будто рухнула плотина, сорвался у последнего предела тяжелый камень, отбрасывая всё назад, лопнула тетива. Шквал её эмоций захлестнул меня, но я ждал этого и прикрылся. Внутри у неё всё смешивалось и кипело, слезы и боль, отчаяние и растерянность. Я просто молча обнимал её, чувствуя, как ни странно, покой. Ей тяжело сейчас, а значит, не стоит оставлять всё так, как есть. Пусть поплачет, слезы приносят облегчение. Возможно, я бы сам не отказался от слёз, но ко мне они давно не приходили.       Я обнимал крепко, стараясь дать ей ощущение надежности, защищенности. Вдыхал запах её волос. Они слегка щекотали мне губы и пахли травами. Не мятой, как у Лиэсса, чем-то многосоставным, сложным, но однозначно приятным. Можно было приподнять голову, чтоб убрать ощущение щекотки, но мне казалось, ей будет легче, если я буду касаться губами ее головы. В этом наверняка есть что-то успокаивающее, — и я был уверен, что перенял это от Лиэсса. Хотя бы потому, что не помнил, чтобы мать обнимала меня так в далеком детстве, и уж тем более, так не мог обнять никто другой — просто потому, что у нас не приняты излишние прикосновения. А жаль. С ними ведь на самом деле легче, чем без.       Через почти полчаса она затихла. Всё так же лицом уткнувшись в моё плечо. Внутри неё всё застыло — обычное дело после слез.       — Миэ… — начал я.       Она вдруг замотала головой.       — Я не хочу ничего слышать, правда, — её тихий голос казался тростинкой, которая вот-вот переломится окончательно. — Не могу… Мне нужно… Не сейчас.       Я задумался. Сейчас ничто не подсказывало мне, что делать. Не было этого ощущения знания, как себя вести, и я слегка растерялся. Я же собирался сказать ей… А надо ли сейчас, действительно? Что бы Лиэсс посоветовал, интересно… Ладно. Что-то сказать всё равно нужно.       — Миэ, ты же понимаешь, что нам надо поговорить? Обсудить всё?       Она кивнула, по-прежнему не поднимая лица.       — Тогда почему не сейчас?       Сглотнув, она почти через силу выдавила:       — Мне тяжело…       — Почему? — я тоже говорил очень тихо, почти на грани шепота. Коснулся губами ее волос снова, более ощутимо, — тоже по какому-то наитию, наверное.       По всплеску смятения от неё понял, что это не осталось незамеченным.       — Миэ… Разве потом станет легче?       — Нет. Но я успокоюсь хотя б… Мне кажется всё таким глупым, — пробормотала она. — Таким нелепым, и как я могла подумать, ведь это же ты, и… ты эльф, ты прекрасен, а я-то кто, совершенное никто, и…       Отчаяния снова стало больше. Пожалуй, она в чём-то права: не сейчас.       — Тссс… — я опять поцеловал её в волосы. — Не думай об этом пока. Иди лучше приляг. Потом обсудим, ладно?       — А…       Она замолчала, явно не зная, что сказать. Хотя сказать хотелось многое.       — Всё хорошо, Миэ. Иди.       В каком-то смысле это была ложь, ведь разве все действительно хорошо? Разве может быть хорошо, если мы все — на грани? Но мы так устали. Так сильно устали, Илэйнэ, что и представить невозможно. Стоит отдохнуть, правда. Иначе так и не найдем выход.       По-прежнему не отходя от меня, она чуть судорожно вздохнула. Спросила едва слышно:       — Всё ведь будет хорошо, да? Вся жизнь наладится… И я уйду с работы, и ты будешь здесь, а я буду приходить, и…       — Мы все будем здесь, — вот в этих словах лжи не было, я уже так привык, что она всегда здесь, что это казалось единственно правильным.       Она явно хотела что-то спросить, но сказала только:       — Я постою еще чуточку…       И молчала. Кажется — просто впитывала в себя этот момент.       А потом ушла.       И я только сейчас подумал, что, наверное, зря я так. Словно дал ей какое-то обещание, когда сам не знал, что будет дальше. Но мне казалось это единственно верным. Только вот что подумает Лиэсс… Что он скажет?       Я вспомнил отчаяние, которое бушевало в ней. Нет. Ничего лишнего он не скажет. Потому что он тоже беспокоится за нее. И я не верю, что, поняв, как ей тяжело, он просто оттолкнул бы её. Не смог бы. Он может быть резким, но не жестоким.       Аромат свежего хлеба приобрел едва заметный пока оттенок подгорелости, и я поспешил вынуть его, осмотрел. Румянее, чем обычно, но, в целом, нормально. Хвала эльфийскому обонянию, вовремя успел.       Накрывая хлеб полотенцем, я вспомнил, что так и не сказал ей про эту девчонку. Вот же ведь… Впрочем, ладно, скажу перед уходом.       Отрезав себе ломоть и налив молока, я задумался, глядя на кусок хлеба. Девчонка… А ей ведь лет почти столько же, сколько и той, которую я не смог защитить. Которую затолкали в карету, а потом нашли умирающей. Ее бледное, застывшее лицо с подтеками синяков до сих пор стояли у меня перед глазами. И глаза… Я их так ясно помнил. Сероватые, прозрачно-светлые. Полные страха. Белесо-желтые потом, в гробу.       У девчонки из борделя глаза темно-карие, а похищение среди бела дня с определенными целями ее бы навряд ли смутило. Уверен, она бы еще и о деньгах спросила, мол, добрые господа, вы денег, главное, дать не забудьте, а так — все, что в силах… И на коленках посижу, и больше…       Самое забавное, что эти мысли сейчас у меня не вызывали ничего. Я задумался, оценивая. Да, точно. Ничего. Ни малейшего желания что-то с этим делать и куда-то ввязываться. Ни единого порыва помочь и спасти. Ну что поделать, с волками жить — по-волчьи выть, как гласит одна из пословиц шаен.       Куда больше я хочу помочь Миэлле и Лиэссу. То бишь, «своим», как, опять же, говорят люди.       А хлеб определенно удался. Золотые у Миэ руки.       …Миэ. Хорошая, добрая, теплая. Сломанная. Как каждый из нас троих, нашей маленькой странной некровной семьи. Как вообще — все? Жизнь ломает каждого, никто не уйдет несломанным, а помогать всем подряд вообще не имеет смысла — просто потому, что это может быть бесполезным для них. Девочка из борделя вряд ли думает, что ей нужна помощь, вот деньги — дело другое, всегда нужны…       Помощь Миэ или Лиэссу тоже — дело другое. Это семья, и мне так хочется верить, что больше семья, чем кровная, которая отказалась от меня так просто… Время покажет наверняка, так ли это.       И все-таки, если Ровас выполнит однажды обещанное, если даст мне возможность уничтожить того человека, то я тоже выполню свое. Просто чтобы было. На один источник грязи в этом городе меньше будет. Помогать всем подряд не имеет смысла, но конкретно этот человек больше ничего никому не сделает.