Мягкая улыбка страха

      Я думал, день пройдет до сонливости мирно и обычно. Но Артанэ решила иначе, может, чтобы не было скучно, по ее мнению.       Снова застучало калиточное било — требовательно, громко. Я выскочил в прихожую одновременно с Миэллой.       — Кто бы это мог быть? — почти шепотом спросила она.       — Не знаю. Останься тут, я открою сам.       Конечно, она не осталась в доме, разве что пообещала делать вид, что ее нет около меня. И возле калитки она сразу послушно отошла в сторону — так, что до нее было не дотянуться, не пройдя мимо меня. Глянула на меня чуть тревожно, зябко кутаясь в куртку.       Белый цвет резанул глаза своей резкой чистотой — такой непривычной в обыденной серости улиц. Жрица людского бога окинула меня беглым, но пристальным взглядом. Я почти физически ощутил, как ее взгляд особенно задержался на ушах и шее.       — Единый да пребудет с тобой, дитя.       У них что, у всех такие голоса — мягкие, нарочито успокаивающие?       Не вызывающие у меня ничего, кроме тревоги.       Где-то сбоку беззвучно вздохнула Миэлла.       — Доброго дня, — кивнул я жрице. — У вас какое-то дело к живущим здесь?       Я не знал, что ей нужно. Миэлла разве что… Но пусть она сама об этом скажет. Не знаю, почему жрицы казались мне чем-то враждебным. Но все, что я могу — доверять своим инстинктам.       Жрица ответила мне мягкой улыбкой. Что неприятнее, я чувствовал идущую от нее терпеливую снисходительную доброжелательность — и это казалось мне еще более опасным, чем если б это было враждебностью.       — Мне говорили, — ласково начала она, — что здесь живет женщина, Миэллой именуемая. Дитя ночных улиц…       Я молчал, отвечая ей ничего не выражающим взглядом. Пусть продолжает.       Миэлла молча и умоляюще смотрела на меня. Она явно хотела, чтобы я дал отмашку ей выйти.       — Ответьте же мне, так ли это, — мягко продолжила жрица. — У меня дело к ней от матушки-настоятельницы, Верховной жрицы Калерны…       Нетерпения от Миэллы стало больше. Еще немного — и она сама выйдет к жрице, вне зависимости от моего одобрения. Я хмуро кивнул жрице.       — Я буду очень благодарна, если вы позовете ее. Или позволите мне подождать ее во дворе. Я не стесню вас никоим образом…       От этой вежливости меня мутило. Особенно — от ее искренности.       — Я здесь, сестра, — Миэлла, едва дождавшись моего беглого взгляда в свою сторону, поспешила выйти из-за моей спины.       — Единый да пребудет с тобой, дитя! — жрица не удивилась, что Миэлла все это время стояла рядом. Мне вообще кажется, что она сразу это поняла. — Меня послала мать-настоятельница.       — Я слушаю.       Посланница Верховной смотрела прямо и доброжелательно. И Миэлла спохватилась:       — Проходите, сестра…       Мило улыбнувшись, жрица зашла во двор.       Я чуть отошел в сторону, чтоб не мешать, но в то же время внимательно следил за ней. И прислушивался к Миэлле… Странно, но она чувствовала нечто двойственное: одновременно спокойствие и что-то теплое по отношению к жрице, но в то же время это омрачалось тенью тревожности, сомнений…       — Верховная напоминает тебе о твоем долге, Миэлла. — Взгляд жрицы снова стал очень внимательным, острым. — Ты уклоняешься, но это недопустимо.       Миэлла едва заметно опустила взгляд.       — Я помню, сестра… Я просто…       — В чем дело? Ты ведь уже здорова, как я вижу?       — Да… — Миэлла закусила губу.       — Тогда приступи к своим обязанностям как можно скорее. — А вот сейчас за мягкостью тона скрывалось самое настоящее давление.       Мне захотелось выставить эту женщину прочь… Но я промолчал. Жрица — Верховная — опасна, а значит, опасность несут и ее посланцы. Эта сила мне не по зубам… напрямую, по крайней мере. При первой встрече в храме я не сдержался и говорил, что думаю. Но больше я этой ошибки не допущу. Молчание и незаметность, только они. Да, влияние жрицы на Миэ велико, но у нас с Лиэссом есть небольшое преимущество: Миэ проводит с нами куда больше времени, чем с ней.       — Хорошо, сестра.       Теперь, кажется, в Миэлле осталась лишь тревога. И надежда на что-то. Никакого спокойствия. Наверное, это тоже нам на руку? Наверное.       — Тогда да благословит тебя Единый, дитя, — мягко сказала жрица и шагнула к калитке, давая понять, что закончила визит.       — Подождите! — Миэлла чуть замялась. — Скажите… могу я увидеть Верховную сегодня?       Жрица ответила ей долгим взглядом глаза в глаза. С каждым мигом я чувствовал, как надежда в Миэ угасает.       — Нет, Миэлла, — снова со смесью внешней мягкости и внутреннего давления ответила жрица. — Она не желает видеть тебя: ты подвела ее.       Развернувшись, она ушла. Я закрыл калитку, повернулся к Миэлле. Она молча смотрела в стену, подавленная. Никакого спокойствия в ней не осталось, как и надежды.       Когда я коснулся ее плеча, она вздрогнула. Подняла на меня взгляд.       — Мне… нужно, наверное, уйти, Рэйли.       — В… на работу? — я не стал говорить «бордель».       Она кивнула.       — Сегодня оттуда девчонка приходила… Говорила, что тебе там штраф хотят впаять. С завтрашнего дня, — хмуро передал я.       Она поджала губы, вздохнула тяжело.       — Что ж, значит, тем более нужно идти.       Я стоял с ней рядом, пока она одевалась, чтобы уйти, и думал: то ли отговорить идти, то ли просто проводить? После той злополучной встречи с маршалом мне вообще хотелось, чтобы и Лиэсс, и Миэлла не выходили из дома, чтобы они всегда были у меня на виду, хоть это и невозможно. Но за Миэллу я беспокоился больше. Мне кажется, Лиэсс в любом случае найдет способ как-то отболтаться, если вдруг что случится. Или привлечь слишком много внимания окружающих, чтобы ему рискнули как-то навредить. А Миэлла… в обществе людей женщины более беззащитны. Их словно бы ставят на второе место после мужчин. Не то, что у нас… у эльфов.       Я снова коснулся ее руки.       — Может, я провожу тебя?       Я думал, она обрадуется, но она просто глянула прямо и сумрачно:       — Как хочешь, Рэйли. Я же знаю, что тебе неприятно то место… а раз так, то и незачем зря туда ходить.       — Одну не хочу отпускать, — честно ответил я, взяв куртку.       Мне одеваться было быстрее, чем ей: я всегда меньше мерз.       — Слушай… — я заговорил еще до того, как мы вышли из дома. — Может, скажешь все-таки, что за дела у тебя со жрицей?       Она напряглась так резко, словно я провел пальцем по свежей ссадине.       — Опять вопросы, Рэй… — и снова это сокращенное, чисто лиэссовское обращение. От нее оно звучало сухо и строго. — Зачем тебе это?       — Я хочу знать. — Она продолжала смотреть, и я неохотно продолжил: — Ты как-то сказала, что должна помочь ей… Но не объяснила, чем. Не сказала, почему должна, и я могу только строить догадки…       Она все смотрела на меня — чуть исподлобья, хмуро.       — Ты помогаешь ей своей работой… Я не очень понимаю, как именно. Доносишь ей на кого-то из клиентов?       — Не лезь в это, Рэй, — так же сухо посоветовала она.       — Так я прав?       Миэлла вдруг улыбнулась, но эта улыбка была поразительно чужеродной на ее лице: холодная, полная внутреннего спокойствия и уверенности.       — Рэй, — вкрадчиво начала она, — ты же не глупый, верно?.. Ты же знаешь… У всех есть что-то за душой. То, что неприятно обсуждать. И у тебя это тоже есть, правда ведь?       Я чуть сжал зубы, уже понимая, к чему она клонит.       — Я о том, что с тобой сделали, — на удивление безжалостно продолжила она. — Не знаю, в Калерне или, может, еще до нее… Не знаю, свои или люди. Тебя… обесчестили, если говорить возвышенно. — Ее голос упал до шепота: — и ты не любишь об этом говорить. Настолько, что весь как замерзаешь изнутри.       Вот на это мне действительно нечего было сказать. В каком-то смысле она уложила меня на лопатки всего лишь несколькими фразами. Я мог только смотреть на нее — и надеяться, что мое лицо осталось спокойным.       — И сейчас тебе нечего сказать на мои слова, — убийственно спокойно добавила она. — Не трогай чужие раны, Рэй, не тронут и твои. Прости, если обидела… Но обсуждать с тобой жрицу я не буду. Это — только мое.       Она правда сожалела, насколько я чувствовал. Но вместе с сожалением было и осознание собственной правоты.       Я чуть склонил голову.       — Хорошо. Я постараюсь не лезть в это.       Она была права. У каждого есть свои скелеты, свои раны, одно прикосновение к которым может причинить нешуточную боль. Вместе с тем, это показывало, что мы с Лиэссом тоже правы — по-своему. Жрица имела слишком большое влияние на Миэллу. И это влияние нужно было разорвать. Ради самой Миэ.       Беда в том, что ни он, ни я не знали, как это сделать. И удастся ли нам вообще увезти ее из города, если она так к ней привязана.       

***

      Знакомый красный фонарь, невнятная вывеска. Занавески на окнах. Миэлла, не глядя на меня, попросила не ждать ее до завтра.       Я кивнул, не было желания говорить. Она не заметила; не дождавшись ответа, взглянула на меня искоса.       И что-то изменилось: ветер сменил направление, прохлада сменилась теплом. Она шагнула поближе, беря за руку и заглядывая в лицо.       — Рэйли… — тихо, так тихо и ласково. — Ну что ты пасмурный…       «Не хочу, чтобы ты шла туда», «Хочу забрать тебя отсюда» — обе мысли так и просились на язык, но я молчал. Что ей сказать? Она права, я лезу не в свое дело — нарушаю границы, что неприемлемо. Да, мне жаль, что она идет сюда, в это отвратительное место… Артанэ, перед кем я притворяюсь. Жаль? Пусть это слово сдохнет вместе с глупым бессмысленным чувством, что оно означает. Мне не жаль. Мне просто хочется уничтожить это место, сжечь его дотла, до последнего камня и доски. Уничтожить всех живых внутри, всех этих лживых фальшивых тварей, которые все равно недостойны жизни… всех, кроме нее. Забрать ее отсюда, оставив выжженный пустырь за ее спиной.       Миэлла все так же молча смотрит на меня, и мне становится пусто внутри. Да, эти крашеные стены, эти красные тряпки словно льют масло в костер моей ярости, и все внутри кипит, но… Но. Это всего лишь стены и всего лишь тряпки. На самом деле не они составляют прутья клетки. Само общество держит так, что не вырвешься. И от этого еще душнее.       Так ничего и не ответив, я только вздыхаю. Беру ее за руку в ответ, пытаясь найти какие-нибудь теплые слова — просто чтобы ей было хотя бы легче. Она улыбается мне, так мягко и солнечно, что хочется отвести взгляд. И неожиданно чуть касается пальцами моей щеки.       Я понимаю, что все-таки отвел глаза.       — Рэйли… Все наладится, правда.       — Как? — не удерживаюсь я от усталого вопроса. — Я не знаю, как тебя отсюда вытащить. И Лиэсс вон не знает… И возможно ли это вообще, если он…       — Возможно, — она кивает с неожиданной уверенностью. — Не сразу. Но… — она вдруг мнется, потом договаривает: — Вы с Лисом правы, мне давно надо было уйти. Несмотря ни на что, несмотря даже на…       — Верховную?       — Тише! — вздрогнув, она бросает взгляд в одну сторону, в другую. — Не говори про нее, не надо… Дай мне сказать…       Я молча жду, осторожно держа ее за руку.       — Мне нужно было… даже не начинать, наверное, но так сложилось, сложно теперь сказать, была ли у меня другая дорога. Мне некуда было пойти, знаешь, совсем как тебе. Только я никого не встретила тогда… — В ее взгляде мелькнула тень, и я даже спросить не решился, что тогда с ней было. Понял только, что она о том времени, когда вообще пришла в Калерну, еще до встречи с Лиэссом. — А теперь… — она снова замялась, продолжила очень тихо и неуверенно: — теперь у меня есть ты. И Лиэсс. Вы ведь меня не бросите? Несмотря ни на что?       — Конечно, нет, — торопливо подтвердил я. — Что за странные мысли вообще?       Она слабо улыбнулась.       — Ты чудо, Рэй. Вы оба… как награда, уж не знаю, правда, за что мне она может быть дана. Если только за прошлую жизнь…       Она чуть подалась было навстречу, как будто хотела обнять, но осталась на месте.       — Мне пора… — Глянула снова, неожиданно прямо и спокойно. — Рэй, не надо. Не надо так…       — Как — так?       — Я же вижу, как тебя все это грызет изнутри. — Она протянула руку к моей груди, но не коснулась. Выпрямилась, больше не держа меня за руку. — Не мучай себя.       Вот сейчас она уйдет, а я так и не скажу ей ничего, что думаю на самом деле. Я снова схватил ее за руку. В ее ответном взгляде было спокойствие, а эмпатией я чувствовал — тепло.       — Я… хочу забрать тебя отсюда, — сказать это было трудно, но сказал — и как будто что-то отпустило внутри, разжало когти.       — Заберешь, — кивнула она, не удивившись ни капли, как будто ждала этих слов. — Но не сейчас. Сейчас мне нужно разобраться со всем, что я сделала… Это нелегко будет. Но нельзя вечно бегать от сложностей. Ты ведь сам это знаешь, Рэй.       Кивнув мне, она скрылась за дверями борделя, а я какое-то время стоял и бессмысленно смотрел на облупившуюся в углу двери краску. В голове крутились ее последние слова.       Ты сам это знаешь…       

***

      — Ты чего такой мрачный?       Лиэсс вернулся поздно, я уже успел и вернуться с тренировки, и вымыться, и просто сидел и ждал, не зная, чем себя занять, кроме мыслей, надоевших и невеселых.       — Миэлла ушла до завтра, — уклончиво ответил я.       Мне не особо хотелось объяснять что-то, разворачивать мысли. Лиэсс в целом и так все понимает. К чему это еще и обсуждать?       Но он, кажется, считал иначе.       — Беспокоишься за нее? — взгляд зеленых глаз стал внимательным, он чуть наклонил голову набок.       — А ты разве нет?       Расспросы вызывали досаду. Как будто нельзя просто не говорить об этом! Впрочем, отделываться вопросом на вопрос тоже глупо с моей стороны.       — Не слишком, — спокойно откликнулся он.       Аккуратно поставил гитару в угол, стряхнул с чехла снег.       — Я ведь вижу, что ей надоело все… Отдыхала, считай. С тобой общалась, со мной… Возвращаться в грязь после свежести всегда труднее. — Он скинул куртку, скривил губы в прохладной улыбке. — Вот и пусть возвращается. Тем острее будет желание избавиться от грязи.       — Интересный подход, — подумав, оценил я. — Но не знаю, сработает ли… Когда день за днем одно и то же, начинаешь… словно бы тупеть. Все забирает рутина…       Лиэсс глянул на меня остро и пристально, и в глазах явственно читалось «по себе судишь?». Но задавать скользкий вопрос он не стал.       Вместо этого просто устало опустился на пол.       — Значит, не ждать ее до завтра… Слушай, может, тогда на кровати поспим? Сквозит по полу, мерзко так…       

***

      На кровати и правда было куда лучше. Да и вообще — в этой комнате. Я смотрел на бусины, застывшие под потолком на тонких лентах, с почти облегчением. Вот оно, здесь. Именно в этой комнате мне было спокойнее всего. Как будто это самое Сердце дома.       Лиэсс лежал, вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову. Глаза его были прикрыты, а его радость от нахождения здесь смешивалась с моей.       Это почти неловко по отношению к Миэ: она-то не виновата, что занимает эту комнату, это наша была идея, полностью… И вот теперь мы только на одну ночь здесь, а потом? Может, кровать в ту комнату переставить?       А потом она снова начнет проводить ночи в борделе, — язвительная мысль ударила изнутри по незащищенному. — И можешь спать здесь спокойно. Да хоть трахаться. Никто не услышит. Тебе же так будет лучше, не правда ли. Ты будешь радоваться, что ее нет дома…       По плечам пробрало холодком. Мерзкие мысли. Мерзкое все.       Лиэсс молча положил ладонь мне на руку. Не глядя, не открывая глаз.       — Выдохни, Рэй… — сказал очень тихо. — Мне кажется, я почти могу чувствовать твою злость… Если тебе здесь так плохо, то пойдем обратно в ту комнату? Я не против.       — Дело не в этом. Миэлла…       Лиэсс вздохнул тяжело, понимающе — и ничего не сказал, только погладил пальцами мою руку прежде чем убрать свою.       Как он осторожен. Как будто опасается, что раз я раздражен, то что-нибудь ему могу сломать…       Мысль снова была злой, но холодила лопатки.       А если и впрямь — опасается?..       Я покосился на него. Он лежал спокойно, расслабленно, с непритворно закрытыми глазами. «Нет, — сказал я себе. — Не опасается. Доверяет. И я ему буду доверять».       Какое-то время я просто разглядывал его. Он выглядел усталым и словно бы потрепанным. Осенью, когда я впервые его встретил, он был словно вихрь осенних листьев — бодрый, живой, яркий. И вот всего одна зима его выпила изнутри.       Я вспомнил, как тепло улыбалась Миэлла. И неожиданно подумал, что в ней в чем-то больше силы, чем в нас. Она умеет то, чего не умеем мы: радоваться тому, что есть. Просто, бесхитростно, чисто… как сама Жизнь. Мы с Лиэссом можем сколько угодно думать, что она недостаточно много знает, чтобы говорить с ней на любые темы — но в чем-то она куда умнее нас обоих, вместе взятых.       Нельзя все время бегать от сложностей…       Такая простая мысль. И, если подумать, то я только и делаю, что бегаю. От всего.       Не доводя мысль до конца, я склонился к Лиэссу и поцеловал его… торопливо, не давая себе времени задуматься хоть о чем-то. Почти боясь замедлиться, остановиться.       То, что было в пустыне, определило мою дальнейшую жизнь. Развернуло ее резко и неотвратимо. Сломало. Изменило. Какое слово ни подбери, результат один.       Но куда больше ее ломают изнутри мои собственные искореженные мысли.       Я больше не хочу бояться. Я не хочу. Не хочу видеть кошмары, не хочу чувствовать себя грязным после них. Не хочу чувствовать страх и злобу, когда чужие руки прикасаются ко мне слишком много.       Не хочу останавливаться, толком и не начав.       Не хочу отталкивать.       Не хочу.       Губы Лиэсса были горячие, податливые — и останавливаться и не хотелось. От поцелуев по коже бежали мурашки, а мысли становились короче, бессвязнее. Становились ненужными. А потом я сам потянул его руки к себе.