Мягкая улыбка страха

      Лиэсс курил уже третью. Кажется, еще немного — и я увижу завихрения дыма в воздухе. Я следил взглядом за выдыхаемым дымом, и в голове была блаженная пустота.       — Не могу поверить, — выдал он наконец после четвертой. И снова замолчал.       Кажется, моя улыбка была очень замедленной. Я так себя и чувствовал — замедленно. Как будто до этого бежал, а теперь остановился. Или наоборот? До этого вяз в болоте, барахтался, а теперь вышел на ровную дорогу.       Едва слышный звон бусин казался лучшей музыкой на свете. Разговаривать не хотелось. Хотелось лежать так вечность — расслабленно, под теплым одеялом, обнаженным… Освобожденным.       Он посмотрел на меня в первый раз за последний час. Час, в который сначала молча лежал рядом, потом растерянно бродил по комнате, выходил на кухню, курил.       — Не могу поверить, — повторил снова, — что ты мне дал.       — Всякое бывает, — выдохнул я. И рассмеялся, ловя его удивленный взгляд.       Я чувствовал себя пьяным. Илэйнэ, я и был пьяным. Только вовсе не от вина.       По телу расплывалась приятная ломота, а глаза слипались от дремоты. И в то же время спать не хотелось. Хотелось… рассмеяться в лицо кошмарам. Рассмеяться и сказать: ну что, получили? Мне больше не страшно. Я смог преодолеть собственный страх, смог переступить через себя. В Бездну пустыню и то, что там было, в Бездну мой страх и мой гнев, эти два неподъемных груза. Я не избавился от них полностью, но это не имеет значения. Я смог их поднять, и это куда важнее.       Лиэсс снова отвернулся к окну, зажигая пятую сигарету. Руки его едва заметно дрожали.       Руки, которые недавно сжимали кожу на моих бедрах. Которые ласкали везде. Наверное, я бы смутился в любое другое время, но сейчас я чувствовал себя просто до непристойности счастливым.       До непристойности — отличное сравнение, учитывая, что я лежу под одеялом без одежды и после того, как он меня все-таки трахнул.       Это не вышло просто и гладко. На его руках останутся синяки от моих пальцев — в какой-то момент привычный страх, смешанный со злобой, накрыл меня с головой, и я остановил его руки… на самом деле испытывая дикое желание попросту сломать их. Но сдержался. И спиной повернуться к нему я так и не смог себя заставить, хоть так было бы попросту удобнее. Но лицом к лицу, глаза в глаза — легче. Я мог видеть, что это он. Никакого повторения. Никакого прошлого.       Только зеленые глаза, теплые руки и запах мяты, тонкий, но отчетливый, ведущий за собой, и за это так легко было зацепиться…       Лиэсс подошел к кровати, чуть помедлив, забрался под одеяло. Руку мне на грудь он положил почти с осторожностью.       — Ты испытываешь неловкость, — тихо прошептал я. — Почему?       — Сам не знаю, — так же шепотом ответил он. — Я чувствую себя… странно. Казалось бы, я же все равно собирался это сделать. Но не ожидал…       — Так быстро?       — Не то чтобы. Просто так неожиданно вышло… Вообще сперва я думал, что справлюсь быстрее. Потом понял, что… — он помедлил и договорил почти неохотно: — что переоценил себя. Это вогнало меня в уныние…       — Ты тогда и переспал с кем-то?       Вот теперь от него и правда повеяло смущением и неловкостью. И опасением.       — Нашел время спрашивать… Да. Именно тогда. И… и меня выбивает из колеи, что ты ничего об этом толком не сказал. Как будто тебе… просто все равно?       Кажется, я зря начал этот разговор, но теперь уже придется закончить.       — Нет. Мне неприятно думать, что ты с кем-то… Неважно. Я понимаю, зачем. Я вижу, что тебе тяжело. Давно уже тяжело… — Он приподнялся на локте и посмотрел на меня так пристально, что я чуть не отвел взгляд. И все же нужно было договорить. Чтобы окончательно все решить, расставить по местам. — Это не то же самое, что измена. Ведь со мной у тебя почти ничего не было… Тогда не было. И…       Он продолжал смотреть молча, насквозь, и мне стало не по себе. Не измена, ничего не было со мной тогда… Это все звучит так, как будто теперь мы есть, как будто мы вместе — мы с ним. Но я ведь даже не знаю, что он думает об этом. Я — с ним, а он?.. Я пытался ощутить его эмоции, но теперь они изменились. Неловкость почти исчезла, осталась… настороженность? Ожидание? Илэйнэ, кто бы мог подумать, что эмпатия будет меня больше тяготить, чем помогать, ведь всегда было наоборот, я так привык на нее опираться, и особенно — здесь, среди людей. А сейчас предпочел бы, наверное, иначе — вслепую, наугад, не ловить, что он чувствует, зато ничто не сбивало бы с толку. Не знаешь ничего, но при этом знаешь столько же, сколько человек рядом, и можно спрашивать прямо или просто ни о чем не думать, ведь это лучше, чем тонуть в бесчисленных догадках.       Или хуже?       — Ты не договорил, — сказал Лиэсс спокойно.       Я помедлил — и все же решился.       — Я хотел сказать… Мы так странно сошлись. Так непонятно. Мы даже не разговаривали об этом… о нас. И я не знаю, что ты думаешь, не знаю, есть ли вообще «мы» для тебя, и… Может, ты просто хотел мне помочь… в постели. Просто помощь, не больше. И тогда у меня нет права на тебя. И спрашивать моего разрешения ты не должен….       Я не знал, что еще сказать. Лиэсс, как будто уловив это, просто придвинулся ко мне и поцеловал — крепко, жарко и в то же время успокаивающе. Как будто говорил: все хорошо. Как будто обещал: мы справимся с чем угодно. Кто бы мог подумать, что у поцелуя может быть столько оттенков?..       — Лиэсс…       Мне нужен был его ответ.       Он чуть неловко покачал головой.       — Для меня это тоже быстро. Но… — он помедлил, глядя мне в глаза. — Мы есть.       Потом отодвинулся, продолжая смотреть на меня так пристально, что это вызывало желание отвернуться и в то же время почти завораживало.       — Тебе не больно? — тихо спросил он. И снова слегка смутился.       — Не очень. Я в целом легко переношу боль, — я успокаивающе коснулся его руки. Нашел из-за чего беспокоиться. Впрочем, он не может узнать наверняка, что я ощущаю.       На прикосновение к руке он отреагировал слабой улыбкой.       — Я… Прости, я немного удерживал тебя. Впрочем, ты все равно сильнее и мог вырваться в любой момент, верно?       — Верно.       — И… — он вдруг рассмеялся. — Представляешь, я просто не знаю, что сказать. Как в первый раз, ну надо же! Никогда не было проблем в разговорах, хоть бы и в постели, а тут… Но я хотел спросить, — его взгляд стал лукавым. — Это ведь еще повторится?       Я все-таки отвел взгляд, смутившись.       Повторится? Он во мне, как однажды до этого было наоборот, ощущение тепла, прогоняющего опасения и лишние мысли. То, что многие люди и эльфы назвали бы неправильным, но я чувствовал наоборот: близко, тепло, защищенно… Ярко и буйно, когда стон вырывается сам собой, когда сердце колотится бешено-бешено. Неправильно?       Лиэсс провел ладонью по моим ребрам, ниже, к животу. Я вздрогнул.       — Ведь повторится? — теперь он говорил очень тихо и серьезно. Не убирая руки с низа живота.       Его рука была теплой, дыхание близким, а прикосновение рождало мурашки. И я не мог ответить иначе.       — Да.       Словно шаг в пропасть. Только чувство свободы было ясным, как рассветное небо.       Правильно.       

***

      Миэлла вернулась, как и обещала, — на следующий день, но только вечером, едва начало темнеть. В доме я опять был один. Тренировка — послезавтра, а Лиэсс обещал вернуться лишь к рассвету. Едва услышав возню в прихожей, я вышел в коридор — прислушиваясь к ней, вглядываясь в лицо, оценивая состояние.       — Здравствуй, — ее улыбка была усталой. — Чаю нальешь?       На кухне она устало склонилась над чашкой. На меня не смотрела. Только то ли на свои руки, то ли на чай — темный взгляд из-под темной завесы ресниц. Я тихо присел рядом. Такой контраст, подумать только. У меня — почти эйфория после прошедшей ночи. У Миэллы…       Но нет, боли от нее я не ощущал. Телесной точно. Только усталость и что-то дрожащее, замученное, трепещущее на грани. И… Нет, на одной эмпатии нормальных выводов я не составлю, пожалуй.       — Миэ… — я осторожно коснулся ее руки.       Она едва заметно вздрогнула. Улыбнулась через силу.       — О чем задумалась?       Улыбка погасла, как и не было. Она качнула едва заметно головой, словно говоря, что не хочет расспросов.       Я хотел было настаивать, но передумал, глядя на ее сосредоточенный взгляд. Допив чай, она опустила голову на сложенные на столе руки и долго молчала. Заговорила, когда я уже не ждал этого.       — Мне нужно к ней.       От спокойствия в ее голосе захотелось поежиться.       — Миэлла…       Что ей сказать? Мы оба слышали вчера посланницу Верховной.       — Мне нужно, — шепотом, но все так же настойчиво повторила она.       Меня вдруг пробрало навязчивым ощущением, что у нее горячий лоб. Настолько навязчивым, что захотелось дотронуться до него.       Я молчал, не зная, что ответить. Жрица была опасна. Слишком опасна. Если сравнить ее и маршала — с кем бы я предпочел иметь дело? Вопрос очень риторический на самом деле. Ни с кем. Но если бы пришлось выбирать…       Вспомнить маршала — злость и раздражение от своего промаха, удовлетворение от подначки, он чувствует себя сильным, на коне, всегда на коне, ну конечно же, ведь некоторые просто рождены быть победителями, и история их любит, она всегда за них, и им все удается, все ладится, и все вокруг расступаются перед ними, а они несутся вперед и побеждают, легко и просто.       Вспомнить жрицу — на первый взгляд, несущую умиротворение и покой, и в то же время — темное злорадное удовольствие в душе, когда перед ней склоняются, перед ее волей, перед ее скрытой силой — слишком много, слишком ярко, слишком злорадно. «Я с нетерпением жду того дня, когда увижу тебя здесь и коленопреклоненным, Изгнанный за Грех».       Кто из них лучше?       Не знаю.       Но если бы у меня было, что предлагать, что-то, с чем можно торговаться и вести свою игру, пусть даже небольшую, — я бы предпочел маршала. С ним хотя бы можно договориться.       — Рэйли… — окликнула Миэлла тихо.       Я молча коснулся ее руки, показывая, что я здесь.       — Мне нужна твоя помощь.       Я только кивнул. От того, как тихо она говорила, на душе становилось тяжело. Она не всегда была шумной и веселой, всегда и невозможно, но именно это ей действительно шло. Я не хотел видеть печаль в ее глазах, не хотел чувствовать ее боль. Я хотел, чтобы она была счастлива.       — Что ты о ней думаешь? О… жрице, — она явно чуть не назвала ее как-то по-другому. — Что такого ты думаешь, что отговаривал меня даже подходить к ней?       Я замялся, не зная, стоит ли говорить.       — Скажи, — попросила она. Подняла голову, беря меня за руку и заглядывая в лицо. — Что думает Лис, я знаю, но ты ни разу не говорил, что думаешь ты.       Ее рука была сухой и, кажется, немного горячей.       — Хорошо, — я все же на миг отвел глаза в сторону, слишком пристально она смотрела.— Я скажу. Она… странная. Она ощущается двоякой. Ее голос очень теплый, и когда слушаешь ее, кажется, что она поймет что угодно и что угодно для тебя сделает. Но от нее ощущается что-то темное, неправильное… Так было несколько раз… Я даже уловить не мог порой, что именно. Только иногда, отдельные моменты. Она слишком привыкла себя контролировать. Но глаза… И эти моменты…       Миэлла молча ждала. Я по привычке прислушался к ее ощущениям, опасаясь, что ее заденет сказанное. Но нет. Ничего, пустота. Как будто мы просто говорили о начавшемся снегопаде или хорошей солнечной погоде.       Нужно было просто сказать. В конце концов, может, это убедит ее в чем-то.       Но ведь Миэлла не раз обрывала любые нападки Лиэсса на Верховную. И Лиэсс говорил, что жрица в жизни Миэ была раньше него, что он не смог стать важнее нее. А мои слова… Я вдруг подумал, что это тяжело — разрушить чьи-то убеждения. Многие любят это делать, но на самом деле нет ничего более омерзительного и низкого. Только удастся ли им что-то разрушить — еще большой вопрос.       Миэлла ждала, терпеливо и спокойно, и я заговорил снова:       — Она любит чужие страдания. Когда ты стояла перед ней на коленях. Когда она утешала тебя — я чувствовал это.       — Уверен, что именно это? — голос Миэллы был совершенно безмятежным. Как и взгляд.       Но соврать под ним хотя бы в одном слове казалось сейчас невозможным.       — Не совсем… Это, скорее, моя интерпретация того, что я чувствую. Эмпатия не дает точных ответов, это не математика.       — Ясно… — она отпустила мое запястье, снова уставилась куда-то перед собой.       Спокойная и безмятежная. И я почти напряженно пытался понять, сколько правды в этом спокойствии. Почему раньше, в детстве, эмоции казались чем-то простым и ясным? Пожалуй, только оказавшись в непривычной для меня среде я понял правоту наставников. Нам говорили: «Эмпатия не дает точных ответов, никогда не возводите ее в абсолют, никогда не полагайтесь только на нее, думайте. Думайте. Дипломат должен думать постоянно. Нет ничего менее точного, чем эмоции, потому что каждый из нас интерпретирует их по-разному».       У меня должен был быть курс обучения эмпатии на высшем уровне, но он начинался только с девятнадцати, я не успел совсем немного. Может, сейчас мне было бы намного легче ориентироваться, если б у меня были те знания.       Я вдруг заметил, что она сидит с закрытыми глазами. Поспешно сосредоточился. Если прислушаться, то не так пусто, как кажется на первое ощущение… Что-то тяжелое, муторное, но вместе с тем полное расслабленного спокойствия.       А впрочем, я, кажется, понимаю. Может быть даже — помню. Когда на Совете выносили мне приговор — не так ли со стороны ощущалось то, что я чувствовал? Тягостная отрешенность, невозможность что-то изменить. Словно каменеешь от того, что слышишь, хотя это ведь простые слова, никаких угроз…       Миэлла сидела с закрытыми глазами, такая хрупкая сейчас. Не удержавшись, я все-таки протянул руку к ее лбу. Не горячий. Просто теплый.       Она вздрогнула и снова взглянула на меня. Потом отстранилась.       — Мне нужно понять, — сказала она. — Нужно разобраться…       — В чем?       — Ты поможешь мне. Идем.       — Прямо сейчас?.. — растерялся я.       — Да. Сейчас. Я знаю, где она бывает ночью. А ты поможешь мне понять, что она там делает.       В молчании мы вышли, оделись, заперли дом. Улица, тающий снег под ногами. И луна где-то высоко над нами.       — В чем ты хочешь разобраться? — тихо спросил я, беря ее под руку.       — Что она есть такое, — так же спокойно и отрешенно ответила Миэлла. — И стоит ли оставлять ее в моей жизни.       

***

      Когда в полумраке я различил знакомые очертания Восточной площади, я ощутил волнение. Эта женщина… Так близко, возможно. Если она, конечно, здесь. Сейчас мы придем, и что тогда? Не думаю, что Миэлла хочет позвать меня на аудиенцию с ней, скорее ей нужно, чтобы я сделал примерно то же, что и тогда на воротах города: помог уловить те тонкости, которые большинству людей не были доступны вообще. Поймать на чем-то, поймать саму жрицу. Эта идея казалась странной, но выполнить ее — стоило.       Храм вырос перед нами, бело-золотым массивом стремящийся к небесам. Вокруг не было забора — только небольшие цветочные клумбы, сейчас засыпанные снегом. Как удобно для тех, кто решил прогуляться вокруг, а не заходить. Но на всякий случай я все же спросил:       — Миэ, ты хочешь… прямо туда?       Она качнула головой отрицательно.       — Я думаю, ты сможешь и снаружи… Мы поближе подойдем.       Не доходя до высоких створчатых дверей, она за руку увлекла меня в сторону. Какое-то время мы обходили храм по кругу. Миэлла то и дело останавливалась, задумчиво смотрела на высокие шпили и снова тянула меня вперед.       — Кажется, здесь, — сказала она наконец несколько неуверенно.       Я оглядел стену. Здесь она была белая. Белая, гладкая, холодная. И наверняка — толщиной не меньше, чем крепостные башни.       Миэлла смотрела на меня спокойно, но я чувствовал ее надежду. Вот сейчас — прямо отчетливо ощущал, без всяких интерпретация и вариантов.       — Миэ, я могу не дотянуться… храм довольно большой.       Я должен был предупредить. Она только отрицательно качнула головой.       — Попробуй. Просто попробуй. Она там, я знаю, что далеко… но она еще подойдет.       — Что там?       — Там… — она поколебалась, но недолго. — Я скажу после.       Прошло, наверное, полчаса. Пару раз я хотел сказать, что бесполезно, что я не чувствую, что стены слишком толстые, — но Миэлла ждала, и я не мог сказать ей, что нет, пошли домой, мы пришли сюда зря.       Ночь потихоньку становилась все темнее и холоднее. Я чувствовал, что Миэлла начала мерзнуть. И вот когда я уже почти готов был все-таки предложить ей прийти в другой день, я ощутил…       Сперва чужой страх. Такой яркий и сильный, что как я не ощущал его до этого, — непонятно. Он захлестнул с головой, и мне пришлось какое-то время думать о том, чтобы отделить свое от чужого. Я прислонился лбом к стене. Холод помогал сосредоточиться на здесь и сейчас. Здесь стена, здесь нет страха, страх там, дальше, за стеной… Я прикрыл глаза, потянулся к далекому и чужому, прислушался…       Страх полыхал ярким пламенем. Страх перед кем-то, кто сильнее, кто может сделать больно. Мгновение — и язык пламени взметнулся выше, рассыпаясь искрами боли…       От ощущения чужой боли остро кольнуло где-то в груди, отзываясь собственными воспоминаниями. Слишком больно — везде. Больно давно, застарело. Как когда-то давно, в Доме Целителей… И до этого… Я нахмурился, приводя в порядок собственные мысли. Боль — это не жрица, мне нужно найти жрицу. Больно ей? Без сомнения, нет. Тогда где она? Если она не боль, то, может, ее причина?       Я нащупал костер из страха и боли снова, это оказалось несложно. А вот заглянуть чуть дальше, за него, — намного сложнее. Эта боль перекрывала, казалось, все. Наконец мне удалось наткнуться на что-то спокойное, созерцающее, и боль сразу отошла на второй план: я смог сосредоточиться на нужном мне. Спокойствие, значит? Созерцание… Не сразу, но я узнал ее. Жрица, та самая, которая и нужна.       И она — смеялась. Так ярко, так неожиданно искренне, что мне снова остро захотелось увидеть ее глаза: неужели в них тоже отражением плещется тот же смех? Удовольствие, что она испытывала, было истинным и полноценным. Таким чистым, звенящим. Таким настоящим.       Но я ведь уже смотрел в ее глаза однажды. В тот момент, когда она говорила что-то утешительное Миэлле, но ее взгляд, казалось, был обращен какое-то время только ко мне. Там нечего искать, в ее взгляде…       Мне вдруг представилось, как она ловит нас и уводит туда, в подвалы храма, где сейчас так ярко и отчаянно боится незнакомый мне человек… Я невольно отодвинулся от стены. Провел пальцами по ее холодному краю. Неровность. А с виду такая прочная и крепкая.       — Рэй? — Судя по ее тревоге, ее вопрос я услышал далеко не с первого раза.       — Сейчас…       Я подбирал слова поубедительнее. Ведь это тоже можно переиначить, да что там, все можно понять не так, как и всех.       Но тут меня накрыло новой волной ощущения. Такого яркого и настолько неожиданного, что я на какое-то время просто застыл на месте.       — Что там? Ну, скажи же!       — Там… — говорить это было почему-то куда более неловко, чем если б она зашла в комнату, которую занимали мы с Лиэссом, невовремя.       Я откашлялся, все еще пытаясь отделить себя от чуждого и в то же время отчасти знакомого ощущения.       — Ну?!       Я глянул прямо ей в глаза.       — Трахается она там, Миэлла. С кем-то. И этому кому-то — очень больно и страшно.       

***

      Камень холодил даже сквозь одежду. Ветер то и дело сметывал снег с верхушки стены. Я смотрел вдаль, в густой ночной сумрак, чуть разбавляемый огнями редких фонарей. Отсюда днем, должно быть, открывался неплохой — по меркам города — вид. Внутренняя стена, которая окружала центральный квартал, когда-то запиралась даже днем, а сейчас и ночью можно было пройти в любую из сторон, правда, стражи у проходов все-таки хватало. Тем не менее, ворота не запирались — все равно стена уже не окружает центр плотным кольцом, во многих местах ее больше нет, вытеснили дома, что-то разрушилось, как это часто бывает в человеческих городах, что-то перестроили. Под нашими ногами с внутренней стороны буквально в метре была земля — поднималась насыпью почти до самой верхушки стены. Снаружи до земли было куда дальше — этажа два, как я прикинул. Раньше я это место не видел, сюда меня привела Миэлла.       Неподалеку виднелась одна из сторожевых башен. Нас от нее видно было плохо благодаря деревьям: здесь их росло целых три, кряжистых, крепких, с кучей подлеска — по меркам города целая рощица, можно сказать.       От храма сюда мы дошли в полной тишине. По молчаливому знаку Миэллы вскарабкались на стену по чуть выступающим из кладки камням. Снег холодил руки, я почему-то оставил рукавицы дома. Но я не торопил ее. Мне, в общем, и сказать было нечего.       Она заговорила первой.       — Мне здесь нравится, — тихо, спокойно, как будто продолжая прерванную неспешную беседу. — Я иногда прихожу сюда, правда, всегда одна.       — Не мешает никто? — в тон ей спросил я.       — Нет. Здесь башня стражи неподалеку, буянить никому не с руки. А им я не мешаю.       Не зная, что на это сказать, я ковырнул камень кладки.       — Вообще странное место, — выдал без особого желания, просто чтобы заполнить тишину. — Деревья обзор на стену закрывают, а они их не убрали, даже ветки не срезали.       — Зима же. Летом иногда срезают, — улыбнулась она.       Я недоверчиво покосился на нее.       Эта безмятежность… Почему она такая странная? Жрица кого-то пытает, но Миэлла, кажется, вообще не думает об этом. Значит ли это, что она знала?..       — Миэ, что там…       — Внутренние покои храма, комнаты Верховной, — ответила она сразу и без запинки. — Я там была… несколько раз.       — И что там? — я выпалил это быстро, поддавшись любопытству, и только потом запоздало подумал, что это было слишком прямо.       Она смутилась, но не отвела взгляд.       — Там… ее покои. Ее спальня… А еще там же камеры тех, кто пытался злоумышлять против Храма. Их немного, но они не бывают пусты…       — Это странно — держать камеры рядом с собой. Опасно.       Миэлла чуть повела плечом.       — Ну, у нее есть охрана. И она говорит, Единый защитит ее от всего. Даст ей увидеть помыслы врагов.       — Звучит… — я глянул на Миэллу и выразился мягче, чем мог бы: — не внушающим доверие.       — Да, — легко согласилась она. — Но о ней говорят, что она и впрямь всегда угадывает, кто что думает. Всегда оказывается в нужное время в нужном для себя месте…       Она вздохнула, какое-то время просто смотрела перед собой, на улицу за стеной. Потом сказала:       — Лиэсс ее так не любит. А ей это смешно. Она говорит, барды смешные, в них есть огонь, но они сами в нем и горят, хотя могли бы направить его куда-то еще.       — На благо Единого? — Я не сдержал насмешку в голове.       — Говоришь, как он, — сказала Миэлла. — А зачем?        Я чуть замялся под ее спокойным взглядом.       — Благо не зависит от богов, — она задумчиво посмотрела вдаль. — И направить силы можно на разное. Боги здесь ни при чем, не нужно вмешивать их во все подряд.       — Пожалуй, эта мысль мне ближе, чем вера в Единого.       Она покосилась на меня — и мы улыбнулись как-то одновременно.       Помолчав, я все же спросил то, что давно меня интересовало.       — Миэ… почему ты не жила с ним? Вы же… дороги друг другу. Могли жить вместе.       Она чуть раздраженно закатила глаза.       — Я говорила тебе. Не могли как друзья, и не могли — не как друзья.       — Но почему?       Она пожала плечами, улыбнулась.       — Тебе кажется, мы ладим хорошо, да? Ну… кроме жрицы.       — Да, — осторожно подтвердил я. — Ощущение, что знаете друг друга давно, что вам легко рядом. По крайней мере… в начале так было, когда мы только все познакомились.       Я не стал добавлять, что потом, кажется, не ладили они не только из-за жрицы, но и из-за меня.       — Поначалу тоже было так, — задумчиво сказала она. — Он даже… предлагал переехать, да. Очень настойчиво. Говорил, что мне надо завязывать с этой работой, что он поможет. Что попробует на мне жениться, только узнает, как это удобнее сделать в нашем случае. А потом я пришла, а он с двумя сразу.       Она улыбнулась.       — Больше о женитьбе ни разу не говорил. Да и о переезде долгое время…       — Тебе было обидно? — почему-то это казалось важным вопросом.       Я сам сказал ему «просто скажи мне, я хочу знать». Но я не знал, хочу ли услышать ответ «да» на вопрос, был ли он с кем-то еще. С кем-то неизвестным, непонятным. Пожалуй, это было бы мне неприятно. Пожалуй, я не был уверен, что готов это слышать снова и снова. Но ведь если для него это естественно, то чего еще ждать?..       Миэлла молчала какое-то время. Я ждал ответа почти с трепетом.       — Мне было по-разному с ним, — заговорила она наконец. — Но это не важно. Он хороший. Я его люблю, пожалуй… Да. Люблю. Он просто… непостоянный очень.       Ветер все усиливался. Я засунул руки в рукава куртки поглубже.       — Но знаешь, — добавила она, — он сейчас куда лучше, чем был. Более цельный… Да, ходит все время мрачный, но… — она улыбнулась, глядя мне в глаза. — Мне даже кажется, что это началось после знакомства с тобой. Я знаю, что глупо делать выводы, ведь прошло так мало времени… Но… Знаешь, рядом с тобой так хочется быть лучше, чем есть. Нам обоим.       Мне захотелось отвернуться от ее слов. И особенно — от взгляда. Она словно могла видеть меня насквозь. И говорила обо мне так, словно я правда что-то сделал. Что-то особенное, важное. Но что я сделал, кроме того, что добавил им проблем?..       — Миэ, — неловко начал я. — Я ни при чем, это вы сами… Ты так добра. Единственная, кто просто пришел мне на помощь, не ожидая ничего взамен. И Лиэсс… Только его упорство…       Я запнулся, понимая, что вот это я сказать ей не могу, что это не то чтобы слишком личное, но это не только мое, это — наше с ним. Не только моя тайна.       И еще это попросту смущает.       Ее улыбка стала какой-то лукавой. Она стянула рукавицу, осторожно протянула руку к моей, коснулась замерзших пальцев.       — Я ничего не делал. Я просто…       Кончиками второй руки она коснулась моих губ, как бы призывая замолчать, и я осекся снова.       — Ты понимаешь, что ты для нас словно ожившая сказка? — она говорила так нежно, так искренне. — Сказка, легенда, чудо. Даром, что изгнанник.       Я все-таки покраснел.       — Что бы ни случилось дальше, я никогда не забуду нашу встречу, Рэйли. И не забуду тебя. Даже если ты уйдешь от нас. Ты — ожившая сказка… — повторила она. — А мы люди. Мы долго не живем…       Я молчал, не зная, что сказать. Тема была тяжелой. Про разницу продолжительности нашей жизни я старался просто не задумываться лишний раз.       — И не нужно. Не хочу, чтобы ты видел меня старой! — жизнерадостно улыбнулась она. Спрыгнула со стены. — А давай догоняй!       Это было так странно: пустынные улицы, почти тишина — зимними вечерами люди в целом скрывались с улиц довольно рано, а сейчас было куда позже, чем обычно я возвращлся с тренировок. Веселый звонкий смех Миэллы, такой заразительный, что в какой-то момент я поймал себя на том, что тоже смеюсь. Смеюсь от души, наконец догнав ее, схватив за плечи и удерживая. Ее волосы растрепались, выбились из-под одежды, рассыпались по спине. Черные, блестящие — так и хочется дотронуться.       Она не вырывалась. Отсмеялась и теперь просто стояла возле меня, не убегая, глядя на меня и улыбаясь. Я хотел отпустить ее плечи, но почти неожиданно для себя скользнул ладонью вверх, опуская руку на ее волосы. Мягче, чем у Лиэсса, гуще. И трогать их, кажется, я мог бы долго.       Мягче, чем были мои, или такие же?.. Сложно сказать.       Наверное, это странно — скучать по волосам. Если бы мои волосы отросли обратно, были бы мы все трое длинноволосые. Мои светлые, их — рыжие и черные… Я вдруг словно вживую увидел: сплетение рыжего и черного, красиво до дрожи. Наверное, мне бы хотелось увидеть это вживую.       — Рэйли?       — У тебя такие красивые волосы. Вы оба очень красивые, — я сказал не думая, и только потом подумал, что последнее, наверное, зря.       Миэлла замерла, явно обратив внимание на мою последнюю фразу. Потом улыбнулась одними губами. Я с некоторым беспокойством прислушивался к ее ощущениям. Они не ладили из-за меня, а я не хочу, чтобы так было. Не хочу… чтобы меня делили.       И вместе с тем эта мысль больше не вызывает приступа злобы, как вызвала тогда, в первый раз. Ни злобы, ни ощущения, что они посмели думать за меня. Только лишь беспокойство за них, искреннее, настоящее… чистое.       — Миэ, я… Нам пора?       Она кивнула, так ничего и не сказав. Повела меня, взявшись за руку.       И уже когда свернули на улицу, ведущую к дому Лиэсса, вдруг заговорила:       — Рэй. Насчет Лиэсса…       Мое сердце забилось быстрее от волнения.       — Я знаю. Ну, про вас. И хотела сказать… Извиниться… Я не хочу вам мешать.       Несколько шагов вперед в молчании. Потом я все же не выдержал:       — Откуда ты узнала?..       — Услышала однажды… Ночью.       Лицу снова стало жарко, я едва не отпустил ее ладонь. Зато Миэ шла совершенно спокойно, держалась за мою руку, молчала. Была чуть смущена, но совсем немного. Для нее, кажется, в этом нет ничего страшного или странного. Ну да, учитывая ее работу…       — Я правда не хочу вам мешать, — повторила она. — Просто забудь то, что ты услышал… наш разговор с Лиэссом. Пожалуйста. Я очень рада, что он смог помочь тебе. Ведь смог же? Хотя бы немного.       Помедлив, я кивнул, чувствуя, что она смотрит на меня искоса.       — Вот и хорошо, — ее радость была настоящей и очень чистой. — Я ведь почти знала, что он смог. У тебя глаза стали спокойнее, чем раньше, в самом начале… Лис чудо, он упрямый и сильный. Ты просто верь в него. Ему это всегда помогает.       Идти осталось совсем немного, и больше на улице мы не говорили. Дом встретил тишиной и полумраком.       — Тебя это не удивляет, да? — пробормотал я, стаскивая куртку и вешая ее на гвоздь. — Ведь даже среди людей не принято так вот, когда двое мужчин, и…       Договорить я не смог. Просто не знал, что сказать.       — Рэйли… — Миэлла улыбнулась мягко, почти с сочувствием. Коснулась ладонью моей щеки, заглянула в глаза. — Я не знаю, кто тебе это сказал, что не принято. Просто поверь мне, среди людей часто встречается… очень много такого, что на первый взгляд не одобряется. Это только кажется, что не принято. Что осуждается. Что все этого избегают, что это только для немногих, для каких-то порченных… Если никто не будет про вас знать, то никто и не осудит. И потом, на деле это есть повсюду, просто не выставляется напоказ. И никого не удивляет. Двое мужчин — это ведь даже проще, чем дети, но предложи любой побирушке на улице продать ее ребенка тебе на ночь, и многие… просто спросят цену. Только и всего. Когда хочется есть, не до чистоты… — она запнулась и замолчала, отвела взгляд в сторону.       — Знаешь по себе? — я не удержался от вопроса, хотя знал, что это слишком прямо, слишком жестко, но… но не мог не спросить. Я слишком давно хотел узнать, с чего началась ее история здесь, в Калерне.       — Да, — тихо ответила она. — Я знаю по себе. Когда я пришла в город, среди зимы и без ничего, я тоже просто хотела есть. Хотя бы через день. — Она помолчала и добавила: — и только к лету я стала есть ежедневно.       От этих слов я замер. За ними — страшными в своей простоте — я чувствовал слишком много того, о чем она молчала. Месяцы почти без еды — да полно, я за всю жизнь, наверное, столько не голодал. В Лесу постились порой, чтобы уметь не зависеть от еды, но именно голодать…       И я так хорошо помнил первые дни своего изгнания. Ощущение того, что мир вокруг скалится враждебно, что каждый взгляд провожает тебя злорадством, что каждая стена — чужая, опасная, и этот голод… Как она вообще выжила здесь, да еще зимой?       — Миэ… — Я коснулся ее руки, не зная, как выразить все, что томительно саднило внутри.       Улыбка в ответ — полная мягкости и тепла.       — Все хорошо, Рэйли. Это ведь уже давно прошло. Голода больше нет. И… идем лучше спать?       Я кивнул. А в мыслях было — голода и не будет. Ни для кого из нас, пока я жив. По крайней мере, это достижимая цель.