Мягкая улыбка страха

      Утром третьего дня Тэннари ар Ильтиар снова пришла ко мне, но в этот раз без подноса. Мелкие порезы уже зажили, крупные почти не мешали двигаться.       — Начнем, ваше высочество, — сухо сказала она. — Сядьте. Лицом ко мне.       Я кивнул и сел на кровати. Она встала передо мной и положила руки мне на виски. Слабое покалывание. От ее ладоней дохнуло Силой. Свежей, зеленой, успокаивающей Силой целителя…              …песок обжигающе холодный и крупный. Одежду с меня сняли, и песчинки колюче впиваются в кожу. Я не пытаюсь больше встать — только выровнять дыхание. Очередной пинок под ребра не дает это сделать.       — Эльфийская мразь, — ласково говорит человек с черными глазами и снова пинает — в лицо. Я кое-как дергаю головой, пытаясь увернуться, и удар проходит вскользь. Прикрыться не могу — руки прикованы к повозке.       Он злится, я остро чувствую его злобу — она идет от него отчетливой огромной волной, а значит, нарочитая ласковость в голосе — всего лишь фальшь. Остается только сжать зубы и молчать, потому что разговоры с ним точно бессмысленны.       Недостойный шаен. Он не напугает меня. Это просто побои. Я вытерплю их, в конце концов, это всего лишь боль, ведь раны, полученные в боях, тоже болят, а меня готовили к возможным сражениям. Я вытерплю, я смогу. Мне так сильно хочется в это верить — ведь воины их терпят, даже шаен, а меня тоже тренировали как воина, пусть и не собирались отправлять в бой. На тренировках я был одним из лучших. Я смогу…       От размышлений меня отвлекает тихий смех. Человек с черными глазами склоняется надо мной, и его лицо совсем близко. Черты лица почти по-эльфийски тонкие, изящные; может быть, он из знатного рода, или где-то в далеких предках примешалась эльфийская кровь. Его можно назвать красивым. И тем страшнее выглядит на этом лице безумный оскал.       — Кажется, ты задумался, эльфийский принц? Интересно знать, о чем, ваше высочество? — с иронией говорит он, а потом достает нож. — Прости, но я не люблю, когда на меня не обращают внимания.       Медленно проводит пальцем по лезвию. Злость, идущая от него, окрашивается чем-то похожим на удовольствие.       Луна зловеще отражается на лезвии.       Я смогу. Я должен… Только где-то внутри живота ежится комок страха. Что шаен собирается делать? Я не хочу умирать, почему сейчас, слишком рано, ведь моя жизнь может быть такой долгой. Я не хочу. Лучше в бою, лучше с мечом в руке, чем беспомощно смотреть и ждать. Но не смотреть не получается. Я не могу отвести взгляд от блика на лезвии, не могу заставить себя хотя бы закрыть глаза.       Отчаянно, до слез, хочется оказаться в прошлом, несколько дней назад — и просто остановиться, не делать ни шагу на эту клятую дорогу, ведущую в сторону людского города. Остаться по ту сторону Границы Леса, в безопасности, в эльфийской земле…       Сжимаю зубы так сильно, что ломит челюсти. Это все недостойные моего рода страхи. Я не должен бояться смерти, она все равно придет к каждому, рано или поздно. Я должен стойко вынести любые испытания. Да поможет мне Илэйнэ…       Он взмахивает ножом и одним резким ударом рассекает мне бровь. Боль острая, жгучая. Тонкая. Мне удается сохранить спокойное выражение лица. Ничего, это можно вытерпеть. Хорошо, что я на спине: кровь не заливает глаз.       — Как думаешь, что мне с тобой сделать? — он чуть тянет слова. — Наверное, для начала стоит пройтись по твоему телу. Оно такое гибкое, такое прекрасное. И такое нетронутое. Как свежевыпавший снег. А я очень люблю оставлять следы на снегу…       Он опускается рядом на колени и склоняется к самому моему лицу. От него пахнет дымом костров. Улыбка мягкая-мягкая… и от этой мягкости холод проходится по позвоночнику. В ней слишком много предвкушения…       — Начнем, юный принц…       Нож. Боль. Но кроме лезвия по телу скользят и холодные чужие руки. Так странно и непривычно, как будто своего рода ласка. Подолгу, словно давая отдохнуть от ножа. Одно сменяет другое, боль смешивается с приятностью от прикосновений…       Слишком нежно. Слишком интимно. Его руки проходятся по груди, животу и даже ниже. Он ласкает меня, словно мы любовники, и мое тело против воли реагирует на прикосновения. Даже несмотря на периодическую боль от ножа.       Я не хотел бояться, но недостойное Перворожденного чувство против моей воли медленно вползает прямо в сердце, обосновываясь, укореняясь там.       Эта жуткая нежность — диким контрастом с острой болью от ножа, которым он то и дело проводит по моим рукам, животу, спине, — вырывает крики. Холод песка и рук, жар собственной крови, маленькими медленными струйками текущими по телу.       Много, много часов, миллионы ударов сердца, растянутые в вечность мгновения…       Я кричу, корчась на кровати, и вспоминаю все новые и новые обрывки…       Чужая рука тянет меня за волосы, длинные, как и положено эльфийскому принцу, сапог упирается в поясницу, заставляя меня выгнуться… вокруг сидит несколько его людей, они возбужденно галдят, лапая взглядами мое обнаженное тело… кто-то из них начинает неистово самоудовлетворяться…       Я кусаю губы так сильно, что чувствую кровь на них. Горло содрано криками — я пытался молчать, но боль быстро вырвала из меня крики.       Дергаюсь, безуспешно пытаясь вырваться. Они вбили копья глубоко в песок и привязали к ним мои ноги, а руки приковали к повозке. Человек с черными глазами довольно улыбается, облизывая губы.       Он рывком ставит меня на колени. Меня бьет дрожь, я снова начинаю вырываться, уже понимая, что он хочет сделать. Какая-то часть мозга просто отказывается верить в происходящее. Принц эльфов — в руках шаен, и его сейчас изнасилуют. Так не должно быть, это невозможно, невозможно, это просто сон, жуткая насмешка Артанэ…       Возбуждение, которым тело реагировало на ласки до этого, пропало, словно его и не было. Все вытеснил страх. Дикий, животный. Страшно до тошноты. Ужас сжимает горло, хочется выблевать это ощущение, но желудок давно пуст, тошнота лишь фантом.       Неприятное ощущение в заднице — я дергаюсь, пытаясь вырваться… а потом понимаю, что это всего лишь палец, смазанный чем-то мерзковато-жирным, с неприятным резким запахом. Тут же проталкиваются еще два. И три… Он растягивает меня, а потом резко входит. Собственный крик кажется неживым, застывшим в воздухе.       Боль. Что-то теплое течет по ногам. Кровь?       В плечо втыкается нож. Слишком больно, слишком… больно…       Сознание словно уплывает, и хорошо. Пусть все кончится. Я не хочу это видеть. Не хочу.       Но реальность снова обступает меня со всех сторон. Он… закончил? Голова кружится от боли, болит вообще все тело, я уже не понимаю, где он и что делает.       Медленно доходит, что я лежу на песке лицом вниз. Холодно. Люди все еще сидят вокруг. Я ловлю их ощущения — веселье, возбуждение, азарт, предвкушение.       Один из них вдруг подходит, я запоздало понимаю, что его подозвали. Он развязывает шнуровку на штанах. Сзади меня тянут за волосы, чужой пах оказывается прямо перед глазами.       С очередным приступом омерзения понимаю, чего они хотят. Я не могу. Нет. Это слишком!.. Я не буду, хватит, я просто не открою рот, или нет, у меня есть зубы, почему бы…       Смешок почти над ухом. Голос, от которого сдавливает ужасом горло.       — Думаешь о зубах? — снова смешок. — Оставь, это так примитивно и настолько же глупо. Хочешь, выбью тебе зубы, сосать будет удобнее, правда, это попортит твою эльфийскую красоту, а мы же не хотим этого, правда? Просто открой рот и расслабься, в этом нет ничего страшного, спроси любую шлюху.       От его слов меня бьет крупная дрожь.       Шаен со спущенными штанами смотрит на меня, ухмыляется. Он стоит прямо передо мной, и… Закрываю глаза, чтобы не видеть ни его возбужденного члена среди копны жестких темных волос, ни его ухмылку.       Только закрыться от чужих ощущений не могу. Для этого надо сосредоточиться. Только не чувствовать запах немытого тела — не получается.       А голос черноглазого все тянется — насмешливо, мягко, жутко.       — Будешь глупить? Твой выбор. Только… тебя никто не убьет, не надейся. Наоборот. Ты будешь жить долго. И будешь умолять о смерти, как об избавлении… Для начала я трахну тебя ножом — конечно же, я не о рукояти, а о лезвии. Тебе будет больно, очень больно. Но умереть я тебе не дам. В моем отряде есть хороший целитель, конечно, с эльфийскими не сравнится… но жить ты будешь, поверь мне. Не ты первый, — он улыбается, я слышу по голосу, — не ты последний. Потом есть еще много чего интересного. Кони, например… Ты знаешь, какова длина достоинства жеребца? А уж толщина… Так что постарайся, чтобы мой боец остался доволен, остроухий. Тогда тебе будет не очень больно.       Холодное лезвие чертит круги на моих ягодицах.       Что-то обрывается в душе. Только не открывать глаз, только не смотреть…       Чья-то рука впивается пальцами мне в челюсти, вынуждая открыть рот.              А дальше — маленькая бесконечность. День, два, три? Не помню. Не знаю. Короткие перерывы на отдых и сон, их целитель все время рядом, все время вливает силы в измученное тело. Я не помню его лица, только касания холодных ладоней. Я перестаю что-либо понимать. Я просто хочу исчезнуть.       Не помню, кто через меня прошел, не помню, сколько раз. Я не мог открыть глаза. Я не видел лиц.       Попарно — один сзади, другой спереди. Боль, все время только боль… но иногда становилось хуже. Когда целитель заканчивал вливать силы в измотанное тело, боль отступала, становилась приглушенной и почти незаметной. И тогда человек с безумием в в черных глазах смотрел на меня и начинал прикасаться — неправильно, нежно. Эти ласки, извращенные, мерзкие, выматывали хуже насилия. Потому что от них я не кричал, а только стонал, неправильно и горячо. И слушал, как он шепчет мне на ухо что-то про тьму, которая скрыта в каждом; про страх, который сильнее любых других чувств; про мою испорченность и трусость.       Он был рядом постоянно. Его ласковый голос. И нож. И странный запах вина, что в меня почти вливали время от времени…              Я пришел в себя все там же — на кровати, сидя. Руки свело — я слишком крепко сжимал край кровати. Целительница сидела на стуле рядом, уже не касаясь моих висков. Я с ужасом уставился на нее. Неужели все так и было?..       — Я говорила, что некоторые осколки жизни лучше не вспоминать, — сказала Тэннари прохладно. Отвела взгляд, прерывая зрительный контакт. Протянула мне бокал с водой. — Впрочем, оно бы все равно вернулось, рано или поздно. У эльфов слишком крепкая память…       — Лучше бы я умер, — хрипло выдавил я, кое-как напившись. Горло саднило от криков… Судя по всему, я снова кричал уже сейчас и здесь, пока вспоминал.       — Да, так было бы лучше, — спокойно согласилась она, — но ты выжил, и теперь придется жить.       Я молчу. Я знаю, что она права.       Самоубийство неприемлемо для эльфа. Тот, кто лишает себя жизни, попадает в Бездну Артанэ, и, что самое страшное, будет бесконечно проживать самое худшее из своей жизни…       — Кто меня нашел? Этого я не вспомнил, — нарушил я молчание.       — Тебя хватились почти сразу после твоего побега. На поиски вышел отряд под предводительством твоего старшего брата. Они настигли работорговцев в пустыне.       От ее слов захотелось истерически рассмеяться. Настигли и спасли — звучит хорошо, только вот если вдуматься… Они догнали шаен лишь потому, что те слишком надолго задержались на одном месте, развлекаясь со мной, — ведь так, получается?.. От горечи свело скулы. Ну да, мои сородичи просто не могли прийти раньше, конечно! Только вот эльфы — лучшие следопыты в мире, и если меня хватились почти сразу после побега из Леса — значит, отряд «спасителей» пришел слишком поздно… значит, не больно-то торопились. Значит, во всем этом происшествии по-прежнему есть эльфийский след…       — Они их убили? — все-таки спросил я, хотя сейчас мне это было почти безразлично. Хотелось просто закрыть глаза и остаться в одиночестве.       — Работорговцев? Да. Всех до единого. В таком деле не оставляют свидетелей, это же очевидно, ваше высочество, — ответ прозвучал едва ли не строго.       Я только кивнул, соглашаясь. Ни радости, ни облегчения. Убили и убили. Пусть. Наверное, следовало бы убить насильников самому, но какая разница?..       — Мне жаль, Рэйлиан, — тихо сказала Тэннари. Впервые обратившись ко мне по имени, а не «ваше высочество». — Да пребудет с тобой Илэйнэ в любых испытаниях…       На мгновение, едва уловимое мгновение, мне показалось, что я правда ощутил, что ей жаль… Потом она снова скрыла эмоции — я почти уверен, что она сама открыла их мне, уровня моей эмпатии не хватило бы проникнуть за ее барьеры.       Она ушла, а я остался лежать, глядя в светлый потолок с вьющимися по краю лианами. Тишина, слишком мертвая и слишком плотная, угнетала, а от собственных мыслей мутило.       Теперь понятно, почему соберется Малый Совет. Насилие сексуальное куда хуже просто пыток — это унижение от шаен, самое страшное для любого Перворожденного. Тем более, для принца. Будь я низкого происхождения, ничего особо страшного бы не сделали, но представители первых Домов должны быть непогрешимы. Меня или убьют, или изгонят. И, видит Артанэ… я предпочту первое.       

***

      Меня приговорили к изгнанию.       Я стоял, глядя в пол, на обломки меча и длинные светлые волосы. Уже не мои волосы. Братья держали мне руки, чтобы я даже не пытался вырваться, а отец моим же мечом обрезал волосы — прямо на затылке. Бросил мне их под ноги. Звон, с которым мой бывший меч от волны магии разломился на части, а потом упал мне под ноги, словно поставил окончательную точку.       На шею легла тонкая черная полоса гирэн — от него шла такая же прохладная магия, как та, что стоит на границах наших Лесов. Я знал: гирэн невозможно снять, только если после смерти. Его надевают на изгнанников, чтобы все — и эльфы других Лесов, и люди, и гномы — видели, что это такой же шаен, как и люди, что у него больше нет ни Дома, ни Леса, ни сородичей. Что он один, что он больше не эльф.       Голова казалась непривычно легкой, а внутри все заполнилось пустотой.       Сперва, еще в Доме Исцеления, я думал, что сказать отцу в свое оправдание. Как объяснить, что я допустил подобное. Но увидев его равнодушный, смотрящий сквозь меня взгляд, когда меня ввели в зал советов, я не стал ничего говорить. Не было смысла. Он уже вычеркнул меня из списков Дома и своего сердца. Он отрекся, слова ничего не изменили бы.       Братья тоже смотрели на меня как на чужого, только от них шло еще и презрение, давящее и холодное. Но больше всего ранил взгляд матери. Она тоже была на совете, — как всегда, идеально выглядящая, истинная эльфийка, величественная и прекрасная. Обычно предпочитавшая темные тона одежды, сегодня она появилась в платье цвета траура — белоснежном, холодном. Словно я умер. Словно она меня хоронила. И от нее исходили не презрение, не безразличие — лишь гнев, гнев на меня.       Каждый шаг давался с трудом, ноги словно отказывались слушаться. Это все было слишком невозможно и страшно, и перед глазами все смешалось, изредка врываясь в сознание отдельными частями.       Лица советников — холодные, равнодушные. И вместе с тем со всех сторон я ощущал презрение, подчеркнутое и явное, — как еще один элемент наказания. Я не мог закрыться от него, моих сил не хватало на это. Хотелось крикнуть, чтобы они прекратили, что это слишком, что я не мог ничего сделать, я не виноват… Но молчание сковывало мои губы.       Я знал, что виноват. Перворожденный не должен допускать подобного, превыше всего репутация Дома, и так же высоко — репутация перед шаен. Перворожденный всегда должен быть выше шаен, а насилие и пытки слишком унизительны. Но зачем так… жестоко? Я ведь не мог отбиться, не мог ничего сделать, не мог предотвратить… Почему изгнание? Почему нельзя было просто милосердно казнить?..       

***

      Под конвоем отряда во главе с Эльтаром, наследным принцем, — теперь старшим из двух, а не из трех братьев, — меня отвезли на окраину Хрустального леса. Всю дорогу я молча смотрел перед собой, ощущая невыносимую пустоту и с трудом осознавая присутствие сородичей вокруг. Спешился с коня я только после оклика, просто не понял, что уже все, приехали. Пара высоких воинов в доспехах королевской гвардии подтолкнули меня вперед, остальные ждали чуть поодаль. Я ощутил влажную прохладу, прошедшую по телу: словно невидимая пелена воды окутала меня, буквально на миг, удар сердца. Окутала и исчезла, оставив пустоту. Это и была Граница Леса — то, что оберегало каждый эльфийский Лес, магическая защита, которую никогда не преодолеть людям, потому что они почти лишены магии, она просто выше их понимания. И теперь я стоял снаружи, отделенный от родины тонкой — и непреодолимой — силой. Второй раз в жизни, но теперь уже — навсегда, навсегда… Не выдержав, я оглянулся.       — Иди, шаен, — сказал Эльтар холодно и презрительно. — Не возвращайся никогда в лес. Да станет Граница Леса тебе непреодолимой преградой. И да не даст тебе ни одно дерево своей тени, как и должно быть со всяким шаен. Как и будет однажды.       Я ощутил холодок его Права — то незримое и малообъяснимое, что позволяет семье Правителя управлять Границей, защитным полем Леса. Право, которое у меня тоже отняли, стерли… Своими словами, своим правом Эльтар настраивал Границу так, чтобы она никогда больше не пропустила меня. Как какого-то человека… Слезы жгли глаза изнутри, но мое лицо осталось бесстрастным. Не хватало только еще больше унизить себя в их глазах, умоляя и плача. Хотя есть ли куда больше? Они и так наверняка ощущали мои эмоции, едва ли мне сейчас хватало самообладания скрыть их.       Эльтар кивнул гвардейцам, чтобы они отошли.       Я молча смотрел на брата, не в силах двинуться с места. В медово-желтых глазах, очень похожих на мои собственные, мне чудилось странное довольство.       Словно подтверждая эту мысль, брат широко, искренне улыбнулся и добавил:       — Наконец-то тебя больше не будет. Никогда тебя не любил, признаться.       — Почему?.. — не удержался я от вопроса.       Его слова прозвучали так странно. Конечно, теперь я изгнанник, отмеченный гирэн, и он, как и все, презирает меня, опозорившего Дом, но до этого-то почему?..       Он усмехнулся.       — Илэйнэ, какая наивность. Впрочем, да, наивность в тебе была с самого детства. Она же тебя и сгубила: только глупец мог отправиться к людям в одиночку.       Тихо шелестел ветер в кронах, где-то поодаль молча ждали гвардейцы. Изредка пофыркивали лошади.       — Почему? — снова повторил я.       Какой-то миг он как будто колебался, говорить или нет.       — Скажи, Эльтар. Мне уже некому будет это рассказать. Скажи мне правду, — я почти требовал, а не просил.       Да, требовал: даже сквозь охватывавшую меня пелену опустошенности я ощущал недоумение и желание услышать ответ. Сейчас единственная возможность узнать причину, больше я Эльтара не увижу, я никого из своей семьи не увижу…       — Ты… слишком во многом меня превосходил, Рэйлиан, — наконец сказал Эльтар, и я понял, что он говорит правду: он даже не посчитал нужным закрыть свои эмоции от меня. — Лучше дрался на мечах, лучше разбирался в науках… Неприятно. Я наследник престола! И это я должен быть лучшим, а не ты. И так теперь и будет.       Я смотрел на него, не зная, что сказать.       — Прощай, — добавил он, делая пару шагов назад и все еще глядя на меня.       Злорадство… злорадство и радость, смешиваясь, шли от него. В моей голове царил хаос. Мы же братья, единая кровь, одна семья. Да, мы никогда не были особо близки, слишком разные, но все равно же семья, разве не так нас учили? Я думал, что за внешним спокойствием — готовность помочь, а оказалось — зависть?..       Я вдруг вспомнил, что за пару дней до побега из Леса говорил ему, что хочу сбежать в Калерну — ненадолго, просто небольшая прогулка, до города и обратно, буквально на несколько дней, а для семьи притворюсь, что ушел в небольшой одиночный поход внутри Леса. Он тогда искренне сожалел, что не может составить мне компанию, ведь он наследный принц и не имеет права выйти из Леса без большого отряда. Искренне ли?       Мелькнувшее у меня поначалу дикое предположение все больше перерастало в уверенность. Он ведь единственный знал о моих планах… еще несколько эльфов знали, что я хочу когда-нибудь такое сделать, но когда именно — знал только Эльтар. И если он правда завидовал… и тот отряд работорговцев на дороге, где почти никогда никто не ездит в одиночку, с чего бы им там вообще находиться… Значит, именно Эльтар сообщил людям, кто я и где меня ждать. Больше некому…       Впрочем, теперь неважно. Изгнание не отменить. Никто не услышит моих обвинений — обвинений шаен против Перворожденного. Никто не станет слушать.       Я молча стоял, не в силах двинуться с места, и смотрел, как уже бывшие сородичи уходят обратно в глубину Леса.