Мягкая улыбка страха

      Все плыло, а собственного тела я почти не чувствовал. Как чужое. Как будто остался только разум, запертый в маленькой коробке, а все остальное мертво, исчезло, забрали. Ясным и четким была только боль в глазах — как песком засыпало. Я попытался открыть их — просто из упрямства. Чужое присутствие рядом — такое тревожащее, такое острое — вызывало желание сбежать.       Или драться.       Только что-то внутри нашептывало: бесполезно, не выйдет, враг сильнее тебя… Предательский голосок страха липко опутывал тело, заражал его страхом, слабостью. Трусостью.       Пытаясь отвлечься, я сжал зубы так крепко, что челюсти заныли. Тут же отметив для себя, что чувствую их — зубы, а значит, смогу вернуть себе контроль и над всем телом.       Смогу. Смогу…       По пальцам рук растеклась онемелость.       — Пришел в себя, юный принц?       Нет контроля над телом — не так плохо, думаю я отрешенно. Потому что иначе я бы вздрогнул от этого голоса, от того, что вспомнил — резко и как обухом по голове, — кому он принадлежит.       Это он говорил насмешливо и вкрадчиво, разрушая все мое бесстрашие, убивая мою гордость. Это он ко мне прикасался, то больно, то до омерзения ласково.       Это он сломал мою жизнь.       У меня даже нет ни малейшего удивления, почему так вышло. Может, потому что я так тогда и не видел его труп и для меня он не умер.       А может, потому что слишком часто видел его в кошмарах.       Говорить я все еще не могу, а впрочем, мне и нечего. «Что тебе нужно?» Отличный вопрос, но я и так знаю, что ничего хорошего. «Как ты выжил?» Не сказал бы, что меня вообще это интересует. Договоры заранее с моим братом, подкуп — какая, в сущности, разница, результат один. «Что со мной будет?» Это, конечно, мне важнее всего, только с чего он станет отвечать?..       Подо мной что-то мягкое, ужасно непривычное. И подушка. Такая пышная, что голова словно слегка приподнята. Лежать неудобно, но шевелиться я и не хочу, и не могу.       — Ну же, не молчи, эльфийский принц, — его голос журчит весенним ручьем. — Ты же помнишь, что я не люблю, когда на меня молчат.       Он ткнул пальцем мне в шею. Я все так же отстраненно отметил, что прикосновение тоже чувствую, но не шевелюсь.       — Хм, ты уже должен бы прийти в себя, — скучающе протянул он. — Или выпил слишком много воды? Или, — он чуть усмехнулся, — слишком шокирован?       Я молчал. Уже даже не пытался открыть глаза. Зачем? Я помнил, как он выглядит, да даже если что-то и изменилось, это неважно. Видеть помещение, где мы находимся, — я чувствовал, что это помещение, улица пахнет иначе, — тоже не к спеху. Вряд ли отсюда можно так запросто сбежать, тем более, что даже если я смогу сейчас встать, то с трудом, не до побегов.       Видеть выражение его лица… Вот что мне точно не нужно.       Мне казалось, что я словно вдруг превратился в ледяную статую внутри. Страх, паника — вот что должно было быть. Но вместо этого я не чувствовал ничего, только отстраненность. Как будто мог бы прямо сейчас уснуть, не обращая внимания, что он там говорит или делает. Наверное, меня просто берегло мое же сознание.       Я слышал, как он ходит по комнате, но по-прежнему не пытался открыть глаза. Берет ли он в руки нож или что-то еще, — я все равно сейчас не смогу ничего изменить. Что-то в этом было от смирения, но если б я мог радоваться, я бы порадовался своему состоянию: это лучше, чем страх, намного лучше.       Он ведь может сделать что угодно…       Я оборвал эту мысль. Страх мне не нужен. Как можно дольше, по крайней мере.       Вместо этого я просто сосредоточился, прислушиваясь к нему — не слухом, эмпатией. Такая странная смесь, такой странный человек… Сейчас, касаясь его чувствами, я понимал, что все это уже было, было в пустыне, просто от страха и боли память стерла большую часть, оставляя одни ошметки. Но сейчас я словно узнавал его заново — и вспоминал известное одновременно. Странное сочетание мягкости и остроты. Он словно крался… бесшумная кошка, тень в ночи, — на мягких лапах, с готовыми выдвинуться острыми опасными когтями. Капля интереса, скорее всего — в мою сторону. Еще бы: добыча, мышь, беззащитная, но еще живая. И какое-то подспудное раздражение — я помню, оно в нем почти постоянно, почти все время, как только он не устает испытывать это сутками напролет?       Эмпатия не дает точных ответов…       Тихий смешок привлек мое внимание.       — Ты что, правда надеешься, что если не обращать на меня внимание, то я куда-нибудь денусь? Растворюсь… — я вдруг ощутил его дыхание на своем лице, и от вздрагивания удержаться стало куда сложнее, чем до этого, — как кошмар в ночи?       Голос — низкий, полушепчущий, и от намеков, сквозящих в нем, пробрало холодом по затылку.       — Допустим, что ты все еще пытаешься прийти в себя. Допустим. Что ж. Отдыхай, юный эльф. Я еще загляну.       Вот сейчас, сейчас. Он выйдет, и все будет отлично. У меня будет время оглядеться. Время найти выход…       — Не надейся, — прошептал он прямо мне в ухо. — Пей.       Я больше не могу не смотреть. Подступающая паника вынуждает открыть глаза.       Улыбка. И прямо перед моим лицом — кружка. Темная, с золотистым узором, идущим по кромке.       Она прижимается к моим губам. Я пытаюсь отвернуться, но его пальцы с неожиданной силой удерживают мой подбородок, а потом ловко надавливают на щеки, заставляя открыть рот. Жидкость похожа на воду с привкусом какой-то горькой травы.       Я пытаюсь не пить. Не пить.       Его ладонь накрывает нос и рот, и это кажется бесконечно долгим, мне хочется дышать, мне очень хочется дышать…       Рефлекторно делая глоток, я с отчаянием понимаю, что мир начинает плыть сильнее.       

***

      Потолок над головой выбеленно-чистый, а по углам притаилась лепнина. Я очень давно не видел подобное. Искусно выточенные из камня фигуры незнакомых мне созданий. В одном угадывалась крылатая девушка, в другом — непонятный зверь, с кожистыми крыльями и девятью хвостами. Лучи солнца, падающие из окна, подчеркивали их алебастровую белизну.       Голова кружилась, и я просто лежал и отрешенно пытался вспомнить, где вообще мог видеть похожее на подобную лепнину. У нас такое обычно не делают. Ну, разве что в порядке исключения, если кому-то просто нравится подобное. В моем доме ее не было.       Кровать подо мной удивительно мягкая, а белоснежность простыни и одеяла может поспорить с лепниной на потолке. Здесь свежо и пахнет чем-то неуловимо-приятным, легким.       Мысли шевелились так вяло, что больше всего хотелось закрыть глаза обратно и заснуть.       Взгляд упал на кружку — темную, с золотистым узором, идущим по кромке, — она стояла на тумбочке рядом с кроватью. Я резко сел.       «Пришел в себя, юный принц?»       Как будто разом исчез весь воздух. Хотя я видел, что окно приоткрыто, и ветер слабо колыхал темно-шоколадные тяжелые шторы.       Вскочив с кровати, я понял, что на мне только штаны. Ни рубашки, ни, что даже естественно, куртки.       В комнате я был один. Но это ничего не значит. Он реален! И этот вкрадчивый голос, от которого пробирает холодком неизбежности. И его пальцы, тонкие, даже тоньше моих, но сильные, знающие, куда давить, куда… и как… нажать.       Кружка полетела в сторону окна раньше, чем я сообразил, что делаю. Перед глазами плавали темные круги. То ли это из-за той гадости, что он в меня влил, то ли от слишком резкой вспышки злобы и одновременно отчаяния.       Звон. Осколки на полу. Кружка разлетелась, столкнувшись с подоконником.       Первый порыв — кинуться к окну. Но уже через один шаг я остановился. Глубокий вдох, выдох. Это ведь ожидаемо, верно? Окно. Приоткрытое, да даже если бы и нет, разбить стекло несложно. Быть не может, чтобы меня так легко могли отпустить…       Ноги босые, и я нигде не увидел ни сапог, ни какой-то другой обуви. Поэтому подошел к окну очень осторожно, едва ли не на цыпочках обходя керамические осколки. Взгляд сразу упал на лист бумаги, сложеный пополам. Прижатый к подоконнику ножом в кожаных ножнах.       Очень знакомый нож. И ножны… подарок Лиэсса, с тонкой вязью летящих букв. «Сильнее не тот, кто никогда не падал, — но тот, кто всегда поднимался. Сгорев, восстань из пепла».       Кто-то взял мои вещи, кто-то раздел меня, пока я был без сознания. Кто-то трогал. От этой мысли подкатывает тошнота.       Стиснув зубы, я молча развернул лист бумаги.       «Твои друзья в безопасности, пока ты не доставляешь проблем. Кстати, у Миэ на редкость хорошие зубы для ее происхождения и жизни. Думаю, ты не захочешь увидеть ожерелье из них. Как и глаза Лиэсса в своей чашке».       Я перечитал несколько раз, прежде чем смысл дошел до меня полностью. А потом без сил опустился прямо на пол.       Мы в западне.       

***

      Я долго сидел у стены под окном и просто комкал в руках этот лист, снова и снова смотрел на написанное — почерк четкий, острый, о грани букв — хоть порежься. Я не сомневался ни мгновения в том, кто это написал. Да, конечно, это мог сделать кто угодно другой, дом богатый, это видно сразу — значит, и прислуги хватает. Но… я просто знал, что это его почерк. Чувствовал.       Из окна тянуло прохладой. Если закрыть глаза, то здесь, сидя на полу, так легко можно было представить, что я просто сижу дома. Где-то на кухне Миэлла, и скоро она придет, и Лиэсс тоже придет, и мы будем сидеть на полу, пить чай и разговаривать, и смеяться, и не будет никаких проблем…       Только нельзя открывать глаза. Иначе сразу видно разницу. Роскошный ковер и богатая обстановка. И крылья, застывшие в белом камне, и каменные глаза фигур. И нет ни Лиэсса, ни Миэллы.       Где они сейчас? В какой-нибудь комнате? Может, в соседней? Но это было бы слишком легко и хорошо. Он не глуп. Он спрятал их там, где я не смогу достать, даже если сбегу. Это я тоже знаю совершенно точно.       Не знаю только, что теперь будет. И не знаю, что с моими учениками. Я уверен, что они живы — теряя сознание и уже ничего не видя, я все еще их чувствовал. Скорее всего, их просто оглушили. Хелл… С ним, скорее всего, то же самое, что со мной, — что-то в воде. Он начал пить раньше, он раньше потерял сознание.       «Не пей!», крикнул Таллас. Он понял все даже раньше, чем я.       И какой же запас наглости — или насколько высокий уровень связей — должен быть, чтобы похитить кого-то прямо из казарм? Или, может, стражникам на воротах просто хорошо заплатили? Запугали или оглушили? Вряд ли я это узнаю.       Часы тянулись дурной бесконечностью. Я не знал, куда себя деть. Почти заставил себя встать и отойти от иллюзорно-безопасной стены под окном. Какое-то время просто бродил по комнате, осматривая все.       Она казалась непривычно огромной — я успел привыкнуть к маленьким комнаткам в доме Лиэсса. Дверь — ожидаемо — была запертой и довольно прочной на вид. В дальнем от окна углу комнаты за расшитой занавесью обнаружился небольшой закуток с тяжелой мраморной ванной, туалетным ведром и умывальником.       Алебастровый зверь с девятью хвостами бесстрастно взирал на комнату, на кровать, на меня. Солнце отражалось от осколков на полу, бликовало от золотистой полосы. Я смотрел на нее молча и ждал… чего-нибудь.       Не стал особо высматривать — что там, за окном. Успел заметить высокий забор, едва виднеющийся довольно далеко за темной зеленью сосен. Много деревьев — целый сад. Часть с голыми пока кронами, но сосен больше, и не видно, что там, дальше. Этаж примерно третий или около того.       Кровать неуютно застыла в центре комнаты. Но, поколебавшись, я все же лег на нее, снова с щемящим сердцем чувствуя, как скользит по обнаженной спине ткань простыни, — так нежно, словно когда-то давно, в родном Лесу.       Можно было бы выбраться, думал я, скользя взглядом по крылатой девушке. Можно было бы…       Солнце медленно пропадало где-то за деревьями: вечерело.       Я ждал. Рано или поздно что-то случится. Он… придет. Не может не прийти.       От этой мысли что-то в желудке сжималось и становилось холодно, а кончики пальцев отзывались легким онемением.       А ведь даже страха нет, пришла в голову почти отрешенная мысль. Есть напряжение и ожидание. Я словно замер. Замер настолько, что не могу пошевелиться, не могу испугаться, не могу ни о чем думать. Только ждать. Словно все мое сознание сосредоточилось только на одном: ожидании.       

***

      Солнце запуталось где-то высоко в кронах, подсвечивая их золотом лучей. Внизу все заполнял сумрак, как и почти всегда летом. Приятная прохлада щекотала кожу. Я лег на траву и улыбнулся, глядя вверх. Солнце летом такое теплое. Хоть и все равно далекое. Разве что на полянах оно становится ближе — или если забраться на какое-то из деревьев повыше. Только они такие высокие, что голова идет кругом, стоит глянуть вниз.       — Опять валяешься на траве. Принцу не пристало.       Голос матери прохладен, как и всегда, но я чувствую, что она улыбается.       Свою улыбку я и не пытаюсь сдержать. Все равно не получится.       — Как скажете, ваше величество.       Она только хмыкает в ответ. Обходит меня так, чтобы мы видели друг друга. В белом платье, со струящимися по плечам волосами, она выглядит неземным видением. Не то что я сейчас: форма цвета леса, частично в земле, и волосы, такие же светлые, как и у нее, слишком выделяющиеся на фоне зелени, спрятаны под платок. Улыбка снова возникает словно сама собой.       — Вы очень красивы, королева. Белоснежность платья только подчеркивает этот неоспоримый факт. Но как дошли досюда не измазавшись соком трав, уму непостижимо.       — Доживешь до моего возраста — научишься выглядеть идеально даже в грязи.       На этот раз она тоже улыбается — едва заметно, одними уголками губ.       Тихий стрекот цикад висит над поляной. Покой и умиротворение, кажется, расползаются вокруг вместе с вечерней прохладой. Здесь хорошо настолько, что я бы все лето в мелар не возвращался, только вот обучение никто не отменял.       — Ты здесь на ночь, Рэйлиан?       — Да…       Мать в задумчивости разгладила подол. Смахнула какую-то невидимую пылинку.       — Не хочешь присесть? — в моем предложении таится подвох. Сядет здесь, на поляне, — и белое смешается с зеленым, сок местных трав ядреный, сочный, сдави травинку — так и брызнет.       — Хорошая попытка, сын, но нет. Выглядеть идеальной мне нравится больше, чем возможность отдохнуть. Спать-то здесь ляжете или ближе к алтарю?       На мгновение словно что-то царапнуло внутри — едва заметно, мимолетно. Я отогнал невнятное ощущение: просто мерещится, должно быть.       Просто дурные сны.       — А Лиэсс где? — спросила она, с задумчивой полуулыбкой. — Я бы послушала его гитару…       Гитара, кольнуло что-то внутри. Послушать бы гитару…       — Должно быть, готовит ужин, — улыбнулась она, отвечая себе же. — Он забавен, право слово… Но мне пора.       Она отступила назад, в темноту. Белое платье мелькнуло между деревьев — и пропало.       Я сел и огляделся. Где-то там, далеко за деревьями, солнце уже зашло за горизонт или готовилось к тому. Здесь, внизу, всегда темнело рано и быстро.       — Мама?       Эхо разнесло голос недалеко. Он словно растаял в густой зелени, утонул в листве, запутался, исчез, как белое пятно платья. Я сам не знал, что хочу услышать. Нет смысла орать в лесу, тем более, в сумеречном: звук искажается, лес обманывает…       Лиэсс, где Лиэсс, почему не слышно, почему молчит…       Сердце стучало тревожно, тяжело. Я прикрыл глаза. Он вернется, сказал себе как можно увереннее. Обязательно вернется. Он ведь сказал, что…       …мы вместе. Я рад, что ты со мной. Что мы вместе.       От едва слышного звука шагов за спиной на сердце полегчало сразу и резко. Он коснулся носом моих волос, приветствуя, запустил в них пальцы, мягко погладил, словно успокаивая.       Лес вокруг снова стал дружелюбным, почти домашним. Как здесь хорошо, как хорошо, что можно пока не торопиться… По-прежнему жмурясь, я повернул голову, подставляя шею под пальцы.       От его прикосновений по коже головы и затылку разбегались мурашки. Он пропускал прядь волос за прядью…       Волос. Платок, волосы же были под платком…       Я открыл глаза, вернее, попытался. В них словно засыпали песок — веки поднимались с трудом, перед глазами все расплывалось темной мутью. Руки и ноги тоже сковала тяжесть.       От пальцев в моих волосах по коже головы и затылку скользили мурашки.       От чужих ощущений пробирало холодком. Такое знакомое сочетание мягкости и остроты. Любопытство, почти игривое: мышь в западне, мышь придавлена лапой, когти застыли у ее горла. Горсть раздражения, сейчас затаившегося, притихшего.       Когда я наконец смог разлепить веки, я увидел перед собой мягкую, опасную улыбку и черные внимательные глаза. Увидел — и замер. Не мог отвернуться, не мог закрыть глаза. Словно закроешь — и смерть.       Кажется, прошло несколько минут, а может, маленькая вечность. Но мир не рухнул, жизнь не остановилась. Сердце не отказалось работать. Хотя насколько было бы лучше, если бы что-нибудь случилось. Что угодно, только бы это нарушить — наши взгляды, его рядом, это надсадное ощущение обреченности где-то в горле.       Что угодно.       — С добрым утром, эльфийский принц.       В его голосе — скользкая холодная мягкость. Как осенняя грязь под ногами. Грязь на краю пропасти: подскользнулся — полет в бездну.       Я по-прежнему не могу выдавить ни слова.       Он встал и прошел до окна.       — Вижу, ты нашел мое письмо. И проявил похвальную выдержку. Никакой попытки сбежать. Отлично.       Мне хочется закрыть глаза. Это почти по-детски: закрыть глаза, прятаться под одеялом. Как будто монстры, сотканные из ночных теней, не найдут, не доберутся. Как будто защита. Как будто что-то вообще способно защитить от страха.       Воплощенный страх стоит у окна ко мне спиной и тоже молчит. Солнечные лучи обрисовывают его силуэт.       Тишина кажется оглушающей.       Девушка застыла в камне. Кто додумался делать статую с крыльями?.. Белый алебастр кажется невероятно тяжелым, неподъемным. С такими крыльями не взлетать в небо — только падать.       Только падать. Не это ли ожидает всех живых — в конечном итоге, так или иначе?..       — Опять задумался, эльфийский принц? — от шипящего голоса совсем близко я вздрогнул. — Никак не запомнишь, что я не люблю, когда меня игнорируют?       Надо что-то сказать. Что-то ответить. Весь небольшой опыт дипломата призывает к этому. Нельзя игнорировать того, от кого зависишь, другое дело — как именно вести разговор.       Но я могу только молчать. Горло словно свело.       — Что ж, — он улыбается. — Вижу, тебе трудно говорить. Значит, поздороваемся иначе.       Он негромко хлопнул в ладоши. Дверь открылась.       Я вскочил на ноги прежде, чем успел ощутить чужие скуку и легкий налет злорадства. Прямо на кровати, сжимая в руках одеяло — не оружие, совсем нет, но можно использовать для отвлечения, использовать можно вообще что угодно, как жаль, что я так и оставил нож валяться на подоконнике.       Голову повело так сильно, что глаза на миг помутнели. Но от первого кинувшегося на меня я успел увернуться. А потом получил удар по голове от второго. Упасть лицом вниз не успел — поймали.       — Привяжите его к кровати. Лицом вверх.       Сознание плыло. От удара и ужаса одновременно. Ужас, кажется, заполнил все вокруг: комнату, сам воздух в ней, разросся за пределы дома — или напротив, сократил весь мир до пределов крохотной комнаты, сжал всю жизнь до одного мгновения…       До меня доходили какие-то куски. Боль — веревки стянули кожу на запястьях, и от попыток вырваться только больнее. Боль — виски ломит, в ушах шумит, то ли от удара, то ли от непонятно чего, добавленного в воду, наверняка опять в воду, ведь не просто так голову повело, когда я вскочил. Прохлада — от штанов, которые так легко стянули с меня, кажется, сперва их разрезали.       От чужих взглядов на моей коже тошнить начало резко и сильно. Только желудок пуст совершенно.       — Выйдите.       Воплощенный страх кивнул двум своим подручным, и те вышли. Я уловил легкое сожаление от них. Должно быть, они не прочь были остаться.       — Ты по-прежнему не обрел речь?       Улыбка зазмеилась на тонких губах.       — Или страх мешает тебе говорить? Так ты не бойся…       Он открывает какой-то флакон. Прижимает его к ладони, переворачивает. Наклонившись ко мне, проводит пальцем по моей щеке. Прохлада кожи и мазкость масла. Запах добавленных в него трав.       — В этот раз будет не больно.       Мне так хочется сказать, что не надо, но зубы сжались как сами собой, без моего участия, — до боли в челюстях.       Больно не было. Сознание вообще словно уплыло, как будто я наблюдал за телом со стороны. Вот он на кровати, навис надо мной. Вот протискивается палец, потом два, прохладные поначалу, скользкие — входят легко, вот уже не только пальцы. Первые неторопливые толчки. И улыбка, что больше похожа на оскал, — я не вижу ее, я не могу заставить себя открыть глаза и смотреть на него, но, кажется, почти ощущаю.       Воплощенный страх? Нет. Первоначальный ужас выгорел, оставив за собой пепел. Я словно где-то в коконе внутри себя же. Не заперт — скрылся.       — Так что скажешь, маленький эльф? — в голосе почти мурлыканье, а за ним притаилось раздражение, смешанное с любопытством. — Все еще не можешь прийти в себя? Или сюда нужно пригласить твоих друзей, чтобы ты заговорил?       Отвращение помогает разлепить губы.       — Не надо.       Он кусает меня в шею — несильно, почти приятно. Очень памятно.       — Тогда говори.       Я мотнул головой. Не хочу, не могу. Не могу даже больше, чем не хочу. Все так путается в голове, вопросы рассыпаются на отдельные слова, я не могу сосредоточиться.       Хочется перестать чувствовать. Пропустить этот день. Или, может, вообще все.       — Не люблю, когда игнорируют… — как-то очень задумчиво тянет он, словно размышляя о чем-то. — Нет, так не пойдет.       Он сползает с меня, опираясь локтем на кровать. Холодный воздух касается разгоряченной кожи внизу живота.       Сползает ровно настолько, чтобы запустить мне другую руку между ног. Даже не выходя из меня.       Я все-таки не смог не вздрогнуть. Не смог не открыть глаза. Он ласкает медленно, неторопливо. Как будто впереди бездна времени. Его руки скользкие от масла, уже теплые, а движения уверенные и почти нежные. Проходится по яйцам, оглаживает член.       Мне никак. Никак. Никак.       Я почти цепляюсь за эту мысль.       Он улыбается, глядя на меня в упор. Глаза в глаза. А потом касается губами губ. Я уворачиваюсь так резко, что взгляд снова плывет.       Он снова кусает меня в шею, и от прикосновения его зубов, мягкого, аккуратного, кожу пробирает мурашками.       В паху тяжелеет. Умелыми прикосновениями он добивается чего хочет: моего возбуждения. Это так странно. Я словно отдельно от тела, но все же чувствую, я… Не хочу. Но чувствую все. Каждое его прикосновение. Его пальцы, сжимающие идеально в меру, не сильно и не слабо. Его член во мне.       А потом он начинает медленно двигаться. Так неторопливо, что да, он не соврал: это не больно. Наоборот… ловлю себя на ощущении, что тело машинально хочет податься вперед: навстречу — вдогонку — его руке, когда она почти соскальзывает с моего члена.       Его дыхание чуть сбивается; мое сбито уже давно, хотя я понимаю это только сейчас. Челюсти почти перестало сводить.       Он движется быстрее, и бедрами, и рукой. В паху тяжело и жарко. Он кусает чуть сильнее, от мурашек я снова вздрагиваю и зажмуриваюсь изо всех сил.       Я все еще отдельно от тела — или уже нет?..       Чувствую, как по телу проходит непроизвольная дрожь, не могу сдержать ее. Чувствую, как он сжимает пальцы чуть сильнее, помогая мне кончить. Открываю глаза.       Лепнина потолка расплывается передо мной: глаза полны слез.       

***

      Время тянется бесконечностью. Сразу после секса он оставляет меня одного. Оставляет прямо так, привязанным и обнаженным. Воздух холодит разгоряченную кожу до тех пор, пока тело не остывает.       Чувствую холодную липкость между бедер, между ягодиц. Чувствую тошноту и опустошенность внутри.       Время тянется бесконечно, давая мне возможность, которой я не просил: осознать. Обдумать. Я не знаю, что чувствовать. Человек, который сломал мою жизнь, жив. Еще одна ложь от бывших сородичей, они ведь утверждали, что всех убили. Целительница говорила то же самое, на Совете тоже это упоминали. Может ли это тоже быть происками Эльтара? Наверное, да. Только теперь это не имеет никакого значения. Важно только то, что сейчас. Я заперт неизвестно где. Заперт тем, кто насиловал меня и пытал. Лиэсс и Миэлла тоже в его руках. Непонятно, где конкретно, но сейчас и это неважно. Важно, что он может сделать с ними что угодно. Как и со мной. Но… именно ко мне он питает какой-то интерес.       От осознания этой мысли внутри до странного спокойно.       Когда дверь открылась, руки уже изрядно затекли от веревок. Кажется, я перестарался с попытками вырваться, и узлы затянулись больше необходимого. Я открыл глаза, заранее ощущая, что это не он. Так и оказалось. Женщина средних лет зашла осторожно, вглядываясь в темноту комнаты. Первым делом подошла к окну, открыла шторы. На улице царил полумрак, кажется, сейчас вечер.       Зажгла лампу, стоящую на столе в углу комнаты. Подошла ко мне, оглядела с головы до ног. В слабом свете лампы ее лицо не выражало, кажется, ничего. Она и не испытывала ничего. Словно я был просто частью ее обычной повседневной работы. Рутиной. Поставив лампу на пол, женщина принялась распутывать веревки на моей руке. Распутывала долго, с явным трудом и легким, каким-то привычным усталым раздражением, направленным скорее на узлы, чем на меня. Ни мое обнаженное тело, ни веревки явно не занимали ни единой мысли в ее голове. Глядя на равнодушное лицо, я вдруг подумал, что с тем же спокойствием она бы промывала раны от его ножа. Там, в пустыне. Или здесь, если б понадобилось. Разве что раздражилась бы на слишком малое количество воды, если там…       Распутав, она ткнула пальцем в сторону второй моей руки: мол, развязывай дальше сам. Уговаривать меня не требовалось. Лучше уж развязанным, чем так. Интересно, почему она без ножа?.. Можно было бы перерезать веревки. А впрочем, неудивительно. Кто же мне в руки нож даст? Спасибо, что лампа есть. Запах горящего масла неприятен, но привыкнуть можно.       Женщина тем временем вышла еще куда-то и вернулась уже с подносом, полным еды.       Я с трудом сел, едва не наткнувшись ногой на лампу. Больно не было, да, он не соврал… От секса — не было, а вот руки и ноги ощутимо болели и плохо слушались. И голова до сих пор кружилась.       Она поставила поднос на стол и направилась к двери.       — Подождите, — мой голос оказался неожиданно хриплым, как будто я долго кричал перед этим. Прокашлялся. — Скажите, что…       Я замолчал, не зная, что спросить. Что вокруг? Где находится это здание, почему вокруг так тихо? Можно задать десятки вопросов, но ни один из них не является чем-то действительно важным.       Она покачала головой и указала пальцем на свой рот. Снова покачала головой.       — Вам нельзя говорить?       Она опять качнула головой отрицательно и снова указала на свой рот. Издала какой-то странный мычащий звук.       Словно немая.       — Не можете говорить?.. Вы… немы?       Кивок.       Я в какой-то растерянности наблюдал, как она подходит к двери, выходит, закрывает за собой. Потом попытался встать. Ведро, там, в умывальной было ведро. Нужно отлить. Нужно смыть с себя все, только чем, в умывальнике воды слишком мало, чтобы хватило вымыться полностью…       По ногам расплывалось колкое ощущение: к ним возвращалась чувствительность. Пока я доковылял до умывальной, женщина вернулась.       С двумя ведрами воды. Выплеснула их в ванну, не обращая внимания на стоящего рядом меня. Ушла снова. Ну что ж… Кажется, я все-таки смогу вымыться, особенно если она принесет еще хотя бы пару ведер. Просто вершина обслуживания.       Она пришла еще несколько раз, налила в воду что-то пенящееся, пахнущее непривычными травами, затем, оставив два ведра на ополоснуться и недолго повозившись в основной части комнаты, вышла. Помедлив, я забрался в ванну с ногами. Она была гораздо больше, чем лохань, в которой я уже привык мыться в последние полгода. Горячая вода обняла тело. Закрыл глаза, пытаясь не поддаваться желанию немедленно схватить мочалку и тереть, тереть кожу не останавливаясь. Ощущение чистоты будет куда полнее, когда тело размякнет, когда кожа отпустит грязь. Не надо спешить.       Лежа в ванне, я рассматривал занавесь, отделяющую умывальную часть от остальной комнаты. Она продолжала мотивы лепнины в остальной части комнаты: неизвестные вымышленные существа. Крылатые и хвостатые, они составляли сложный хоровод, и из мешанины их тел складывался какой-то непонятный символ. Вышивка была сложной, высокого качества, богатой. Как все здесь: богатое, чужеродное, только больше угнетающее.       Тело после ванны стало чистым, но желание оттирать его снова и снова все равно преследовало. Чтобы отвлечься, я дошел до окна. Только сейчас заметил, что осколков чашки на полу не осталось: видимо, убрали, пока я спал. Ножа тоже не оказалось, впрочем, это ожидаемо. Я открыл окно и высунулся в него, разглядывая окружающее. Сумерки пахли свежестью. Двор казался пустым и вымершим, возле дома никакого снега, все расчищено, а вот около деревьев — сугробы. Правда, немного подтаявшие по сравнению с зимой. Виднелась, правда, и расчищенная дорожка, уходящая куда-то в сад, рощу, или что это вообще? Судя по размерам, целая роща точно.       Дом, кажется, просто огромный. Если в нем три этажа, то точно. Но, кажется, даже больше: четыре или пять, насколько видно отсюда. Где-то вдалеке, под деревьями, сбоку от дома, я заметил силуэты людей и собак. Наверняка охрана. Они прошли и пропали из виду, скрывшись за деревьями.       Поколебавшись, я вернулся к кровати. Понял, что женщина успела еще и простыни перестелить. Снова белоснежные, пахнущие свежестью холода и ароматом трав. Как дома… совсем как дома. У Лиэсса были настоящие простыни, но… не такие. Они и изначально были из совсем другой ткани на ощупь, более грубой, светлой — но не белой.       На углу простыни темнел вышитый герб. Незнакомый мне герб. Ворон, глядящий влево, с распростертыми крыльями, и погасшая свеча, которую он сжал в когтях…       Ни герб, ни его значение не были мне знакомы. Разве что… черный и красный, тревожные, пугающие цвета. Мрак, кровь, и погасшая свеча — своеобразный символ смерти. И ворон, птица, стоящая на грани между живыми и мертвыми. Долголетие. Вечность. Гибель…       Я лег на кровать, накрылся, чувствуя, как мягкая ткань нежно касается по-прежнему обнаженной кожи. И попытался ни о чем не думать.       Но ощущения сегодняшнего дня все толпились в сознании, смешивались, бродили. Прикосновения, которые как будто еще чувствовались на коже. Шея, на которой словно застыли укусы. Саднящие от веревок запястья и щиколотки. Ощущение чужого тела совсем рядом.       И, проваливаясь в сон, я видел громадные черные крылья, чей взмах задул свечи и заслонил небо.